Идеальный шторм
Шрифт:
Когда лодка тонет, первым делом замыкает электрическая система. Свет гаснет, и несколько мгновений единственным освещением служит яростное синее пламя искр, шипящих в воде. Говорят, люди в экстремальных ситуациях воспринимают все искаженно, почти сюрреалистично, и когда провода начинают трещать и гореть, кто-то из команды, возможно, вспоминает фейерверки — тот последний День независимости, прогулку по Глостеру с девушкой, когда они смотрели, как краски расцветают над внутренней гаванью. Туристы бродили по Роджерс-стрит, рыбаки орали из баров, а по городу плыли запахи пороха и жареных моллюсков. В тот июльский вечер вся жизнь была перед ним; перед ним были любые возможности в мире.
А в итоге он занялся ловом рыбы-меча. Так или иначе, он оказался на этом судне в этом шторме, когда трюмы наполняются водой, а жить ему осталось минуты две. Возврата нет, никакой
Когда вода впервые обрушивается на оказавшихся в ловушке людей, она холодна, но не парализует — около 52 градусов. В такой температуре человек может продержаться до четырех часов, если что-то удерживает его на плаву. Если лодка переворачивается или опрокидывается, рулевая рубка наполняется водой первой. Их опыт схож с опытом Хэзарда, но они не выбираются из рубки к спасательному плоту; они вдыхают воду — и все. Затем вода поднимается по трапу, затопляя камбуз и каюты, а потом добирается до перевернутого люка машинного отделения. Вероятно, она также хлещет через кормовую дверь и грузовой люк, если те не выдержали во время погружения. Если лодка перевернута килем вверх, а в машинном отделении остались люди, они умирают последними. Они в полной темноте, под завалом инструментов и снаряжения, вода поднимается по трапу, а рев волн сквозь корпус, вероятно, приглушен. Если вода прибывает медленно, они могут попытаться спастись, набрав воздуха — вниз по трапу, вдоль коридора, через кормовую дверь и наружу из-под лодки — но им это не удается. Слишком далеко, они гибнут в попытке. Или вода прибывает с такой силой и скоростью, что они не успевают даже подумать. Она доходит до пояса, потом до груди, потом до подбородка — и воздуха совсем не остается. Лишь то, что в легких, минуты на полторы.
Инстинкт не дышать под водой так силен, что преодолевает агонию нехватки воздуха. Как бы ни был отчаянно настроен тонущий, он не вдыхает, пока не окажется на грани потери сознания. К этому моменту в крови так много углекислого газа и так мало кислорода, что химические рецепторы мозга вызывают непроизвольный вдох — под водой или нет. Это называется «точка прерывания»; лабораторные эксперименты показали, что она наступает через восемьдесят семь секунд. Это что-то вроде неврологического оптимизма, будто тело говорит: Задержка дыхания нас убивает, а вдох, может, и не убьет, так что лучше вдохнуть. Если человек сначала гипервентилирует легкие — как делают фридайверы или как может поступить отчаявшийся — точка прерывания возникает позже, аж через 140 секунд. Гипервентиляция сначала вымывает углекислый газ из организма, поэтому критический уровень достигается намного дольше.
До точки прерывания считается, что тонущий человек находится в состоянии «добровольной апноэ», сознательно не дыша. Нехватка кислорода мозгу вызывает ощущение сжимающейся со всех сторон темноты, как при диафрагмировании объектива камеры. Паника тонущего смешана со странным неверием в происходящее. Не имея опыта, тело — и разум — не умеют умирать достойно. Процесс наполнен отчаянием и неловкостью. «Так вот что значит утонуть», — может подумать тонущий. «Так вот как заканчивается моя жизнь».
Наряду с неверием существует подавляющее чувство, что тебя вырывают из жизни в самый банальный, неподходящий момент, какой только можно вообразить. «Я не могу умереть, у меня билеты на игру на следующей неделе» — вполне возможная мысль для тонущего. Тонущий может даже испытывать смущение, будто растратил огромное богатство. Он представляет, как люди качают головами, сожалея о его бессмысленной гибели. Тонущий может чувствовать, что это последний, величайший акт глупости в его жизни.
Эти мысли проносятся в сознании в течение той минуты, за которую отчаявшийся человек выдыхает воздух. Когда происходит первый непроизвольный вдох, большинство людей все еще в сознании, что прискорбно, ибо нет ничего неприятнее, чем вдохнуть воду после нехватки воздуха. В этот момент человек переходит от добровольной к непроизвольной апноэ, и утопление начинается по-настоящему. Судорожный вдох затягивает воду в рот и дыхательное горло, а затем происходит одно из двух. Примерно у десяти процентов людей вода — или что угодно — прикоснувшись к голосовым связкам, вызывает немедленный спазм мышц вокруг гортани. По сути, центральная нервная система решает, что что-то в голосовой щели представляет большую угрозу, чем низкий уровень кислорода в крови, и действует
У остальных девяноста процентов вода заливает легкие и прекращает и без того слабый перенос кислорода в кровь. Часы идут на убыль; полубессознательный, ослабленный кислородным голоданием, человек не в состоянии пробиться обратно к поверхности. Сам процесс утопления делает спасение все труднее, катастрофа нарастает по экспоненте, подобно тонущей лодке.
Иногда кто-то возвращается из этого темного мира, и именно от таких людей мы знаем, каково это — тонуть. В 1892 году шотландский врач Джеймс Лоусон плыл на пароходе в Коломбо, Шри-Ланка, когда они попали в тайфун и затонули в кромешной тьме. Большинство из 150 человек на борту пошло ко дну вместе с судном, но Лоусону удалось выбраться из трюма за борт. Судно ушло под воду у него из-под ног, утягивая за собой, и последнее, что он помнит, — как теряет сознание под водой. Однако минутами позже плавучесть его жилета вытолкнула его на поверхность, он был выброшен на остров и выжил, чтобы описать свои переживания в Эдинбургском медицинском журнале. Ясность воспоминаний он приписал «сверхъестественному спокойствию» людей перед лицом смерти. Это самое близкое к последним минутам Андреа Гейл:
Весь день шли удары огромных волн по обреченному судну, а ночь лишь добавила тьмы к прочим ужасам. Незадолго до десяти часов три чудовищные волны прорвались в кочегарку, потушив топки, и наше положение стало отчаянным. Конец наступил незадолго до полуночи: страшный удар о риф, и меньше чем за минуту судно легло на дно Формозского пролива.
Едва успев подумать, я сорвал спасательные пояса, кинул два товарища, привязал третий себе и бросился к компанейскому трапу. В тот момент было не до наблюдений за человеческой натурой, но я никогда не забуду кажущуюся бездеятельность всех, мимо кого проходил. Все пассажиры казались парализованными — даже мои товарищи, среди которых были крепкие военные. Судовые стюарды, испуская вопли отчаяния и прощальные приветствия, заблокировали выход на палубу, и лишь ценой невероятных усилий мне удалось протиснуться мимо них. Оказавшись на палубе, я увидел настоящую гору воды, обрушившуюся сверху и снизу одновременно, и был швырнут к трапу ходового мостика. Судно стремительно шло ко дну, увлекая меня за собой; я отчаянно пытался высвободиться.
По причинам, которые он до сих пор не понимает, Хэзард не сдался. Он угадал направление и поплыл. Весь левый борт каюты был из сварной стали, и он знал: если выберет это направление, ему конец. Он почувствовал, как проскользнул в узкий проем — дверь? иллюминатор? — и вдруг снова оказался в реальном мире. Лодка шла килем вверх, быстро уходя вглубь, а спасательный плот конвульсивно дергался на конце своего фалиня. Это была его единственная надежда; он выскользнул из одежды и поплыл.
Едва успев подумать, я схватил спасательные круги и, бросив два своим спутникам, привязал третий на себя и ринулся к трапу. Не было времени изучать человеческую натуру в этот момент, но я никогда не забуду кажущееся отсутствие инициативы у всех, кого миновал. Все пассажиры словно оцепенели — даже мои спутники, среди которых были способные военные. Стюарды корабля, испуская вопли отчаяния и прощаясь в последний раз, преградили путь на палубу, и лишь с применением грубой силы мне удалось протиснуться мимо них. Выбравшись на палубу, я увидел, что со всех сторон — и сверху, и снизу — на меня обрушилась настоящая водяная гора, швырнув меня к трапу мостика. Корабль стремительно тонул, и меня затянуло вниз вместе с ним, пока я отчаянно пытался высвободиться.
Когда ко мне вернулось сознание, я оказался на поверхности и сумел сделать с десяток глубоких вдохов. Берег был примерно в четырёхстах ярдах, и я воспользовался тюком шёлка, а затем длинной деревянной доской, чтобы добраться до суши. Выбравшись на берег и укрывшись за скалой, мне не потребовалось усилий, чтобы началась обильная рвота. После пережитого наступил крепкий сон, длившийся три часа, после чего начался сильнейший понос, явно вызванный проглоченной морской водой. До самого рассвета все мои мышцы била неконтролируемая дрожь. (Несколько недель спустя) Я спал в удобной кровати, и поздним вечером кошмар заставил меня отчаянно бороться с мебелью в спальне, закончилось же всё тем, что я сиганул с кровати вниз головой и больно приземлился на пол.