И сердца боль
Шрифт:
— Ты не сделаешь этого, — прохрипел Андрей, чувствуя, как кружится голова, как все рушится…
— Нет, конечно не сделаю, если ты поступишь так, как я сказала. Я прошу тебя подождать и, если уж на то пошло, проверить свои чувства. И еще. Если ты бросишь университет, я отправлю тебя в армию. Не смотри на меня так. У меня не будет другого выхода.
Андрей закрыл лицо руками.
Убытки подсчитаны. В окошечке материнского «микрокалькулятора» высветилась итоговая цифра. И она была неутешительна.
30
На следующий день Андрей позвонил по известному
Дверь открыла румяная девица с хитрым блеском в глазах.
— Оля здесь живет?
— Ой, а вы — Андрей? — поинтересовалась девица, разглядывая его.
— Да.
— Вы знаете, она уехала.
— Как уехала? — опешил он.
— Еще вчера вечером. Почти сразу, как вернулась.
Андрей развернулся и ринулся по лестнице вниз.
— Подождите! — донесся вопль сверху. — Она вам письмо оставила!
Он вернулся и получил обычный конверт со своим именем.
Девица ловила нескромным взглядом каждый его жест, подмечала выражение лица. И как Андрею ни хотелось немедленно приступить к чтению письма, он счел за благо поблагодарить и удалиться в более укромное место.
«Милый Андрюша!
Если бы ты знал, как мне не просто далось это решение, но оно было необходимо для нашего общего блага.
Я отлично понимаю, что твоя мать против наших отношений. Это немаловажный факт, однако не решающий. Твое будущее — вот что главное. Я не могу ставить его под угрозу.
Я люблю тебя, милый, и поэтому должна пожертвовать возможностью постоянно быть рядом с тобой, видеть тебя. Когда все кругом так зыбко и неустойчиво, лишь в одном я уверена — в том, что люблю тебя и что мы будем вместе. Иначе в этой жизни вообще нет никакого смысла.
Когда к тебе попадет это письмо, я уже буду далеко. Уезжаю до занятий к бабушке.
Милый, у нас много времени и нам некуда спешить. Всеми душевными силами желаю, чтобы ты не забыл меня. А я никого и никогда, уверяю, не смогу полюбить так, как люблю тебя.
Прошу, прости, любимый, но иначе я не могу.
Целую, обнимаю крепко.
Оля.»
Письмо походило на завуалированное слезное прощание. Он перечитал его еще раз. В душе пустота и отчаяние. Она все поняла. Она все чувствовала. И приняла решение. Сама. Избавив его от мучительного выбора, от изломанной судьбы, которую готовила ему мать в случае неповиновения. Мать «подсчитала» его «убытки» с бескомпромиссностью жесткого и ловкого игрока, не оставляющего никаких надежд тем, кто садится играть с ним за одним столом.
И сегодняшний его визит к Оле — не есть ли отчаянная попытка сделать «хорошую мину при плохой игре»? Ведь он намеревался говорить с ней о том, что она сделала без его слов.
Андрей чувствовал себя последним негодяем, мерзавцем, предавшим и ее, и свои
Андрей не мог все так оставить. Не мог… И поэтому помчался домой собирать вещи.
31
Ни матери, ни отца дома не было. Он снова наспех собрал сумку и опять отправился в Минск.
Бабушка Оли жила в Млыновке, где-то под Осиповичами. Адрес у Андрея был — расторопный Пешков постарался.
За время болезни Андрей похудел, осунулся и чувствовал, что тело еще не оправилось после болезни, все еще таилась в нем предательская слабость, усугубляемая жарой и необходимостью активного действия.
Зачем он снова ехал к Оле, он не знал. Не хотел об этом думать, положившись на обстоятельства. Его мысли текли в некоем абстрактном направлении. Какая-то лихорадочная мешанина слов, мечтаний, надежд, воспоминаний и откровенных глупостей вертелась у него в голове всю дорогу. И он никак не мог избавиться от нее. Андрей не мог спать, не мог нормально есть. Голова, казалось, вот-вот раздуется, как воздушный шарик, и лопнет, обдав окружающих своим содержимым. Какой-то человек, сосед по купе, заметив, что с ним что-то не в порядке, предложил воду и свою помощь, но Андрей только покачал головой.
Потом была пересадка в Минске на Осиповичскую электричку, набитую народом. Андрею повезло устроиться у маленького окна, и слабый ветерок достигал его разгоряченного лица.
За окном мелькали деревья и домики.
Андрею было плохо. И не только душевно. Но он верил, что как только увидит Олю, все пройдет, к нему вернется былая непоколебимая решимость вынести вместе с ней все.
А мать? Нет, он ее не ненавидел. Андрей лишь испытывал чувство досады и обиды, но никак не ненависть. Горькое сожаление мучило его. Сожаление о том, что мать не поняла тех чувств, которые он испытывал к Оле.
Андрей вышел в Млыновке поздно вечером. Над перроном горели фонари.
Куда идти, он не имел ни малейшего понятия. От перрона шла дорожка через сосновый лесок. И где-то там, на фоне пылающего закатного неба, виднелись огоньки жилых домов.
Вдыхая свежий ночной воздух, Андрей двинулся по тропинке. Вокруг надрывались в неудержимом стрекоте цикады. Вдали слышался лай собак.
Рядом с Андреем шли люди, которые, как и он, тоже сошли с электрички.
Андрей обратился к двум женщинам, которые несли огромные сумки с продуктами и тихо переговаривались.
— Вы не подскажете, где улица Советская?
— Ой, Мария! — воскликнула полная, обращаясь к своей долговязой спутнице. — Ты ж на Советской? Вот, с женщиной пойдете, она вам все покажет.
Потом обе женщины шли молча, видимо стесняясь присутствия Андрея, но продолжили спустя время прерванный разговор о теплицах, видах на урожай картошки и о какой-то «дурковатой Лидке».
Вскоре полная, попрощавшись, скрылась в темном переулке. Андрей пошел за высокой худой женщиной.
Чтобы хоть как-то отблагодарить ее за помощь, предложил поднести ее тяжелую сумку. Тетка обрадованно передала ему одну ручку сумки, и они понесли ношу вместе.