И сердца боль
Шрифт:
И что бы у него ни произошло там, в Белоруссии, на этом можно было поставить точку! Жирную, черную точку.
— … Я все думала, думала, ждала… И все так неожиданно, будто косой кто по ногам ударил… Но теперь все будет хорошо, ты со мной… и я спокойна…
Вошла медсестра, улыбнулась:
— Товарищи, доктор считает, что на сегодня впечатлений достаточно. Еще он хочет поговорить с кем-нибудь из вас.
Они попрощались с матерью и вышли вслед за медсестрой.
— Я поговорю с врачом, а ты подожди меня внизу, — сказал Сергей Петрович.
Андрей
Как странно все повернулось. Мать, такая сильная, несгибаемая, лежала беспомощно на постели, боясь шелохнуть пальцем. И она говорила с ним так нежно и так ласково, как никогда прежде! И это она, которая с детства обдавала его ледяным холодом, стоило только ему потянуться к ней за лаской.
И она между жизнью и смертью.
Такое не укладывалось в голове. С ней исчезла бы надежная опора, щит, спасавший его от жизненных неурядиц.
Вскоре подошел отец. Сел рядом.
— Я дал согласие на операцию, — сказал наконец Сергей Петрович. — Ее планируют оперировать на следующей неделе, если ничего непредвиденного не случится. Ты в порядке?
Андрей кивнул.
— Ну и хорошо, — хлопнул себя по коленям отец. — Поедем домой, что ли?
Вместе поднялись. Сели в машину.
Все больше и больше Сергей Петрович убеждался в своей правоте. Мать выиграла!
40
Андрей ничего не знал о том, какая борьба развернулась вокруг него. Но он действительно остался дома. Мать прооперировали удачно, но Андрей не мог взять и уехать, ибо боялся, что его переход за некую абстрактную грань, где все еще оставалась Оля, принес бы матери новые огорчения и, возможно, усугубил бы болезнь.
Так он, по крайней мере, думал.
И полетели в Минск и обратно письма. Вся неуемная страсть молодости выплеснулась в этих письмах, все потаенные мысли, чувства, мечты.
Мать выписали из больницы. Какими только средствами она не подчеркивала свою болезнь, к каким только уловкам не прибегала, чтобы поддерживать в Андрее уверенность, что не сегодня-завтра она может с легкостью уйти из жизни.
Сергей Петрович видел все это, видел все ее театральные трюки, но молчал, не желая становиться между матерью и сыном. В этой «войне» он был не воин.
Начались занятия в университете. Андрей ходил на лекции, пропадал в атлетических залах, снова стал общаться с друзьями. Маргарита Львовна зорко следила за каждым его шагом.
Поток писем не иссякал. Но шло время. Что-то уходило от них, капля за каплей…
Прошла весна. Снова наступило лето. Грянул август 1991 года. Москву лихорадило. Танки, бэтээры, митинги на Манежной, крики, вопли, баррикады…
Андрей и еще несколько студентов, вопреки запрету матери, ходили к Белому дому, носили осажденным еду. Приходили поздно, мокрые от пота, грязные.
Андрей уже давно не замечал, что письма от Оли стали редкими, сухими, безжизненными. Но новые увлечения захватили его: рушился режим, казавшийся всем до этого вечным!
Новое время, новые люди, новое государство, новые термины. Явления, присущие когда-то только «тлетворному и загнивающему Западу», неожиданно стали достоянием молодых, «дружно отделившихся» республик — инфляция, безработица, рыночная экономика.
Маргарита Львовна, учуяв ветер перемен и видя, что все «бывшие» снова «выплыли» на поверхность новой «демократии» (уж на этот раз, несомненно, истинной!), приложила все свои старания, чтобы самой не утонуть в бушующем «море» крутых перемен.
Спустя непродолжительное время она уже занимала какую-то ответственную должность в московской мэрии. Потом активно включилась в предвыборную гонку городских депутатов.
Все это время Андрей и Оля обменивались сухими новостями. Андрей, будучи человеком увлекающимся, не утруждал себя горькими размышлениями по этому поводу. Лето их любви казалось ему прекрасным сном, детской милой игрой в жениха и невесту. Изменились времена, изменился и он сам (так ему казалось).
Позже Андрей понял, что он предал, и понял, каким негодяем и глупцом оказался, каким испытаниям он подверг Олю… И что, в конце концов, явился причиной ее гибели.
Через годы совесть жестоко колола душу, обрекая на возвращение памяти о предательстве.
41
Они все же встретились еще раз. Последний раз. Судьба дала им шанс, свела лицом к лицу в огромном городе.
Они уже не писали друг другу. Как-то сам собой иссяк искристый поток чувственных посланий. Воспоминания поблекли.
Но они встретились. Через три года, в конце сентября девяносто третьего.
Он тогда еще учился в университете и работал на одну крупную фирму, поставляющую компьютеры и оргтехнику. Он встречался с представителями фирмы-партнера на экспозиции российских товаропроизводителей.
Трудный был год и предстояли трудные переговоры, которым мешало продолжавшееся противостояние Верховного Совета и Президента. Западные бизнесмены ожидали развязки и не спешили «потрясти мошной». Ни в чем не было уверенности.
И вот на этой экспозиции Андрей и увидел Олю.
Та женщина, которая на прекрасном английском что-то втолковывала группе хорошо одетых джентльменов, не была похожа на его Олю — заблудившегося ребенка. Модная прическа, элегантный туалет, изящная, со вкусом подобранная бижутерия… Но это была она!
Что-то снова шевельнулось в его душе, что-то заныло. Воспоминания пестрой толпой выстроились в сознании.
Он подошел. Она подняла взгляд… и он прочитал в них укор, страх, удивление, вопрос, три года ожидания, боль… Боль, не сравнимую ни с чем на свете. Боль, носимую в сердце годами. Боль, которую может причинить только самый близкий человек.
Андрей побледнел. Холод пронзил его сердце.
Ее молчаливые джентльмены уставились на него, будто ожидая, что он что-то скажет. Но Андрей молчал. Молчала и Оля.