Хозяйка Судьба
Шрифт:
— Не знаю, — покачала головой дама Садовница, на глазах овладевая собой и возвращая себе привычное выражение высокомерного равнодушия. — Не должны были, как мне кажется, но бан Трир… У вашего супруга, банесса, — Виктория чуть обернулась к Валерии и раздвинула губы в вежливой улыбке. — У вашего супруга, банесса, такая воля, что пару раз мне даже стало страшно.
Она снова улыбнулась, хотя Карл и видел, улыбка далась ей совсем не просто. Все-таки Виктория еще не до конца пришла в себя после пережитого в лабиринте. Однако она сказала главное, а остальное Карл знал сейчас, пожалуй, даже лучше нее. Воля волей — хотя видят боги, воля порой действительно способна творить чудеса — но и Конрад Трир не зря встал во главе отряда. И дело, естественно,
«Меч человека или человек меча… Не суть важно, как сформулирована эта мысль, важно то, что за ней стоит».
— Ну, что ж, — сказал Карл, обводя взглядом собравшихся рядом с ним людей. — Вы здесь, и полагаю, это не случайно, потому что и у Виктора Майена тоже ведь было именно семь спутников.
Разумеется, он мог выразиться и яснее, но здесь собрались люди, умевшие понимать такие вещи с полуслова и не стеснявшиеся задавать вопросы тогда, когда чувствовали в этом необходимость. И в своих предположениях он не ошибся.
— Майен? — быстро переспросила Виктория и оглянулась, окидывая вооруженным новым знанием взглядом освещенный льдисто мерцающим светом зал. — Виктор де Майен…
— Мотта, — она снова смотрела на Карла и, судя по выражению ее глаз, скрывать которое от него она и не думала, знала теперь совершенно определенно, что так оно есть. Зал «говорил» с ней точно так же, как и с Карлом, который, едва успев высказать мысленно свое предположение, тут же получил этому молчаливое подтверждение, вошедшее в него просто с еще одним глотком воздуха, и с такой же естественностью.
Мотта.
— Значит, это Мотта, — Март тоже оглянулся, но посмотрел, судя по всему, только на каменные изваяния, да еще, прежде чем снова повернуться к Карлу, задержал взгляд на мгновение на темно-зеленом монолите Врат. — Врата…
— Мотта, — почти благоговейно произнес Август, который, как и любой другой солдат в ойкумене, наверняка, не раз слышал балладу Эзры Канатчика о славном рыцаре Викторе из Майена и его квесте к Алмазной Мотте. А, может быть, и сам певал эту песню у бивуачного костра. Может быть.
— Да, — кивнул Карл, отвечая сразу всем, и тем, кто выразил свои чувства вслух, и тем, кто промолчал. — Это Мотта. И мы, разумеется, не первые, кто сюда попал, однако, снять «не снимаемую печать», насколько я понимаю, никому пока не удалось. Иначе бы нас здесь не было.
Говоря это, Карл смотрел в глаза Строителю, но тот уже вполне собой овладел, и ответный взгляд его чуть прищуренных глаз ничего существенного не выражал. Однако Карл не сомневался, что Строителю есть, что рассказать о Мотте. И, если сейчас он молчал, то не из-за того, что хотел скрыть свое знание от Карла, а потому что «служил» — что бы это для него ни означало — именно Карлу, и раскрывать свои секреты перед другими людьми не желал.
«Личные отношения, не так ли?»
Простая мысль, но не праздная. Даже и не мысль вовсе, а интуитивное принятие очевидного. Ведь всех этих людей, если быть до конца откровенным, объединяло, прежде всего, то, что судьбы их — так или иначе — оказались связаны с его, Карла Ругера, судьбой. И каждый из них вел с Карлом свой собственный диалог, и он с ними тоже. Потому что все эти мужчины и женщины пришли сюда своими, зачастую очень не простыми дорогами, и жизнь прожили свою, особую, непохожую на другие жизни, и тайны свои, разумеется, имели, как без тайн! Даже у Августа Лешака — самого, казалось бы, простого и понятного человека из тех, что этой ночью оказались в Мотте, и который на самом деле был отнюдь не так прост, как могло показаться при поверхностном с ним знакомстве, даже у него были свои секреты. И об этих его тайнах — пусть и не обо всех, а только
— Да, — кивнул Карл. — Это Мотта. И мы, разумеется, не первые, кто сюда попал, однако, снять «не снимаемую печать», насколько я понимаю, никому пока не удалось. Иначе бы нас здесь не было.
Вероятно, теперь, когда прозвучали эти слова, он должен был объяснить им и все остальное. Вот только Карл и сам пока не знал всего, что хорошо, правильно, было бы в сложившейся ситуации знать. А, возможно, всего, даже если бы это все и было ему известно, говорить и не следовало, потому что всегда есть вещи, которые не стоит обсуждать, и слова, которые вслух не произносят, но и то правда, что для каждого они свои. И все-таки что-то же Карл своим спутникам сказать был обязан? И уж совершенно очевидно, он должен был им объяснить, что и почему намеревается теперь делать. Однако на вопрос, как это сделать, ответа у него пока не было.
И вот все они были здесь. Стояли в зале Врат, случайным образом собравшись неподалеку от зеркала Ночи, но, по-видимому, не случайно выделив Карла, и ожидая каких-то слов именно от него. Каких слов и о чем? Несмотря на свое состояние, Карл отчетливо ощущал важность наступившего момента, его неповторимость и решительную силу, определяющую будущее, начинавшее теперь складываться прямо у него на глазах. Он понимал, что все они — и он и его спутники — оказались сейчас на неком распутье, в мгновении, которое и должно было решить, куда и как протянутся отсюда, из этого времени и из этого места, дороги их судеб. И решения, которые каждому из них предстояло принять, были из тех, которые приходят не только по велению сердца, но и в результате осознанного понимания того, что верно и правильно, и почему. Однако чтобы совершить эту непростую работу души и разума, им всем, прежде всего, необходимо было многое друг другу сказать, спросить о многом, и многое объяснить. Ему им, и им всем, но каждому в отдельности — ему. И сделать это следовало немедленно, не откладывая, и притом так, чтобы не оскорбить никого из них поспешностью и отсутствием вежества, объединив их всех, но и не разрушив ненароком тех особых личных связей, которые между ними существовали.
Какой-то способ, наверняка, должен был существовать, и Карлу даже казалось, что он уже чувствует его «запах», но здесь и сейчас, стоя перед людьми, откликнувшимися на его зов, он этого способа не видел. Или просто еще не успел сообразить, что за идея — вернее смутный ее образ — так настойчиво стучится в двери сознания, запертые усталостью и силой пережитых совсем недавно чувств?
«Мотта, — повторил Карл про себя, как бы нащупывая твердую тропу в зыбкой болотной жиже. — Зеркала… Что?»
Что-то снова мелькнуло, скользнув почти нечувствительно по границе его сознания. Что-то было растворено в призрачном, мерцающем воздухе зала Врат, такое же неверное, как и сам этот свет. Какая-то подсказка, намек, который требовалось всего лишь правильно вдохнуть, чтобы ухватить, наконец, принять в себя и понять.
А всего-то, как оказалось, надо было лишь «посмотреть на вещи иначе».
«Другими глазами…»
Подсказка обрела, наконец, плоть и суть, и, не размышляя над тем, что должны были означать эти неизвестно откуда пришедшие к нему слова, Карл интуитивно сделал именно то, что и следовало теперь сделать. Он отпустил на волю свое воображение, заставив замолчать ищущий во всем точности и смысла голос разума, и чуть прищурил глаза, но как-то так, как никогда до этого мгновения не делал. Он сделал это неосознанно, всецело положившись на своею интуицию и силу древней магии, которая то ли взялась ему вдруг ворожить, то ли просто обязана была теперь ему служить.