Хозяйка Судьба

Мах Макс

— Шифр? — Уточнил Карл, промакивая губы кусочком белого хлеба.

— Несомненно, — не отрываясь от еды, подтвердил Леон. — Но при том, Карл, шифр не простой, из тех, какими в новое время и не пользуется уже почти никто.

«Значит, кто-то такими шифрами все-таки пользуется, я тебя правильно понял?»

— Песню пытались расшифровать несколько раз, — продолжал между тем рассказывать Леон. — Во всяком случае, мне известно, как минимум, о четырех более или менее успешных попытках. Однако сделать это оказалось невозможно до тех пор, пока кое-кому не пришло в голову записать звуки загорских слов буквами трейского алфавита.

Карл уже обратил внимание на то, что, рассказывая о песне Эзры Канатчика,

Мышонок не упомянул ни одного имени. Ни одного. Тогда это его удивило, но, впрочем, не настолько, чтобы встревожить или по-настоящему смутить. У всякого человека есть право на тайну. И у Леона оно, естественно, имелось тоже. Так что же спрашивать о том, о чем человек не желает говорить? Однако теперь — спустя годы и годы после этого разговора — когда Карлу была уже известна правда о том, кем на самом деле являлся его друг, все недоговоренности стали вполне понятны. Ну, кто еще, кроме Филологов [41] , мог почуять неладное и заинтересоваться этой героической балладой? Кто еще мог ее расшифровать? Возможно, Геометры и Мельники, однако Мышонок не был ни тем, ни другим. Его Даром было Слово, а не Число или Дух.

41

Принято различать шесть родов магического искусства, каждый из которых связан с особым характером Дара, присущего колдуну или колдунье, что, в свою очередь, определяет их преимущество в «работе» с одной из шести Великих Сущностей или Стихий. Соответственно, в Ойкумене существуют шесть колдовских цехов, которые в Сдоме (Семь Островов) называются Семьями: Кузнецы (огонь и металлы), Садовники (земля и жизнь), Филологи (слово и смысл), Геометры (число и форма), Рыбаки (движение и вода), и Мельники (воздух и дух).

— И что же случилось, когда это было сделано? — спросил Карл, подливая вино в быстро пустеющие кружки.

— Тогда обнаружилось еще сорок семь трейских слов, — как ни в чем, ни бывало, объяснил Леон. — А сорок семь и девятнадцать, это уже шестьдесят шесть.

— Задон? — вот теперь Мышонку действительно удалось его удивить. — Неснимаемая печать?

— В принципе, да, — согласился Леон, отламывая между тем кусок белого хлеба. — И это самое темное место во всей этой истории. Понимаешь, Карл, — он на мгновение поднял взгляд на Карла и как-то рассеянно улыбнулся. — То, что шестьдесят шесть это Задон, известно всем. Да и само это слово появляется в тексте, как бы подтверждая именно такую трактовку. Но, тогда, не понятно, в чем тут смысл. Если все дело в намеке на шифр, как думают некоторые, то зачем нужно было шифровать еще и этот смысл? Или это указание на то, что в песне существует еще один тайный слой, добраться до которого нам пока не удалось? Все возможно. Но правильного ответа я не знаю.

«Зато теперь его знаю я».

— Любопытно, — согласился Карл. — И таинственно. Кому и зачем вздумалось скрывать тайное послание внутри сказки, которую на каждом углу распевал пьяный менестрель?

— Ну, что тебе сказать, — задумчиво протянул Леон, снова отставляя кружку с вином. — Было высказано предположение, что такова, собственно, и была цель отправителя. Такие песни — тем более, песня Канатчика! — имеют привычку долго гулять по миру. Возможно, умысел был именно в том, чтобы донести ее когда-нибудь и где-нибудь до ушей адресата. Не знаю, верно ли это предположение, но оно мне нравится. И логике не противоречит, если, конечно, представить, что они не знали где он, их неведомый адресат, находится.

«Или когда».

— Оригинальный ход, — согласился Карл. — И кто бы это мог быть? И что же, в конце концов, содержится в этом послании?

— Кому оно предназначалось, действительно не известно, — Леон пошевелил кружку пальцами, но пить не стал. — Я это тебе уже говорил.

А вот про то, кто мог быть автором послания кое-что сказать можно. Как раз в то время, когда Канатчик написал свою песню, он путешествовал по северу вместе с Василием Вастионом.

— Канатчик был знаком с Вастионом?

— Не знал? — усмехнулся Леон. — И не просто знаком. Они дружили и по некоторым известиям, Вастион и был тем человеком, который впервые записал песни Эзры на пергаменте.

— Допустим, — не скрывая своих сомнений, согласился Карл. — Но учти, Лон, Вастион был всего лишь художником…

— Ты в этом так уверен, Карл? А что ты про него знаешь? Откуда он, например, был родом?

— Не знаю, — признался Карл, который, и в самом деле, этого не знал. О детстве и юности Вастиона действительно ничего известно не было.

— А то, что он был близок к иерархам храма Единого, ты знаешь?

— Нет, — снова покачал головой Карл, удивляясь, откуда все это может быть известно Мышонку. До сегодняшнего дня он был твердо уверен, что знает про историю живописи все, что вообще возможно знать. — Так Василий верил в Единого, но продолжал при этом писать богов и богинь Высокого Неба?

— Близок — не означает, верил, — объяснил Леон, возвращаясь к вину. — Он еще и с человеками был как-то связан. Не знаю, впрочем, как, но такая связь, уж поверь мне, Карл, существовала.

— Час от часу не легче!

— Вот и думай! — Леон приник к кружке и на некоторое время замолчал.

— Он пришел ниоткуда, — сказал Леон, оторвавшись, наконец, от кружки. — И ушел в никуда. Через год после коронации Романа Саффы, Вастион просто исчез, чтобы уже никогда и нигде не объявиться.

А вот про это Карл, разумеется, знал. Василий Вастион ко времени своего таинственного исчезновения успел стать знаменитым художником. Его росписи украшали самые великолепные дворцы и храмы того времени. Его имя было известно многим. И исчезновение мастера Василия естественным образом не могло не произвести на современников самого сильного впечатления. Михаил Кай — гофмаршал Саффы-Завистника — оставил об этом запись в своих «Мемориях», отметив, между прочим, что по его сведениям Вастиону было тогда чуть более сорока лет, и был он человеком крепкого здоровья и спокойного нрава. В нескольких городских хрониках, записях видных людей того времени и даже в королевских анналах дома Рамонов, остались и другие заметки об этом событии. Случай, что и говорить, из ряда вон выходящий. Ведь Вастион, в отличии, скажем, от того же Канатчика, не был ни праздным гулякой, ни искателем приключений. Жизнь его была на виду, и тем не менее, выехав однажды из Капойи в Цвирг, он просто растворился в прохладном воздухе той давней осени, не оставив ни следа, ни указания на то, что же с ним на самом деле случилось.

«Вастион!»

— Любопытно, — кивнул Карл и решительно вернулся к вопросу, на который Мышонок пока так и не ответил. — Но лично я пока знаю только то, что знают и все прочие люди. Виктор де Майен добыл Алмазную Розу, хотя, видят боги, стоило это ему очень дорого, и подарил ее своей возлюбленной.

— Глупости, — отмахнулся Мышонок, возвращаясь к еде. — Не было никакого кавалера де Майена, Карл. И города такого, насколько я знаю, никогда не существовало. Все это красивая сказка, но к истине не имеет никакого отношения.

3

Мышонок ошибался. Земля Майен не была землей «где-то нигде», и Виктор де Майен не был мифическим персонажем, существующим благодаря одной лишь людской фантазии. Но, по-видимому, Леона ввела в заблуждение изощренная тайнопись послания, отправленного в никуда. Тайна, укутанная в тайну, прикрытую другой тайной. Его увлекли шифры и коды, игра слов и значений великолепной песни, и мнящаяся пытливому уму еще большая тайна, возможно, запрятанная в глубине текста, как кочерыжка в толще капустных листьев. Вот в этом, последнем, он, судя по всему, действительно не ошибся, хотя последняя тайна песни о кавалере де Майене так и осталась не разгаданной.