Хозяйка сердца
Шрифт:
— Я хочу тебя. — Он чуть приподнял голову и глаза его блестели в лунном свете. — И ты не можешь не чувствовать этого.
— Нет, — прошептала она, упираясь ладонями ему в грудь. — Нет.
— Да. — Он приподнял ее, и Одри оказалась в его руках, словно в колыбели. Или же как в темнице? Не стоило даже и пробовать освободиться.
Она утонула в полном страсти взгляде Джона. Лунный свет бросал загадочные тени на его лицо с правильными чертами, возбуждающе отливал синевой в волосах, делая этого человека похожим на обаятельного, но опасного ангела ночи. Он положил ладонь ей
— Ну вот, ты тоже хочешь меня…
Как объяснить ему, что ее сердце колотится не от желания, а от страха?
Она закрыла глаза, стараясь справиться с сердцебиением, которое набирало темп с каждым движением руки Джона. Он был безжалостен, разжигая очаги огня по всему ее телу, — у нее пылали лицо, шея, грудь. Содрогнувшись, она выгнула спину, подавшись навстречу, когда рука Джона проникла под свитер.
Он нетерпеливо стянул его и, коснувшись губами сосков, опалил их нежным и жгучим пламенем. Одри вскрикнула. Это было выше ее сил. Незнакомое ощущение пронзило ее до мозга костей, вызывая желание отдаться воле чувств.
Но этого нельзя допустить. Она попыталась высвободиться, прежде чем окончательно потеряет контроль над собой. Неловко барахтаясь, она задела стоящую рядом полупустую бутылку, которая упала и покатилась к карнизу.
— Ой! — громко вскрикнула Одри.
Оба замерли, а через секунду до них донесся звонкий в тихой ночи шлепок разбившегося стекла. Одри растерянно уставилась на Джона, чувствуя, как глаза заплывают слезами.
— Это всего лишь стекло, — сказал он с досадой. — И не пытайся увидеть в разбитой бутылке дурную примету.
Но ведь это в самом деле недобрый знак, подумала Одри, не в силах сдержать слезы. В этих местах все приобретает какой-то особый, чаще зловещий, смысл.
Джон с силой сжал ее плечи.
— Не плачь, черт с ней, с этой проклятой стекляшкой. Ты слышишь меня? Она ровно ничего не значит.
— А вот и значит, — буркнула Одри, высвобождаясь из объятий и натягивая свитер. — Это значит, что мне угрожает опасность. — Встав на колени и дрожа всем телом, она взглянула Джону в лицо. — И опасность эта исходит от тебя.
— Опасность! — У него заходили желваки, и Джон удивленно развел руками. — Господи! Да неужели ты хоть на секунду вообразила, что я могу обидеть тебя?
— Я не вообразила, я знаю.
Он уставился на Одри долгим немигающим взглядом, но не стал возражать. У нее сжалось сердце. Она понимала, что его молчание — косвенное признание ее правоты. И ясно, что ответить ему нечего.
— Тогда иди, — ровным невыразительным голосом сказал Джон. — Уходи, пока я и в самом деле чего-нибудь не натворил.
Джон шел по набережной к участку, на котором находился центр Пейтона, и размышлял, какого черта ему там надо. Он все еще не мог окончательно решить, стоит ли приобретать этот захудалый торговый центр. Пусть все здесь дышит очарованием старой Джорджии, но от инвестиций в этот кусок заболоченной земли пахнет такой гнилью, что чувствуется за десять миль. Когда-то здесь были пеликаньи гнездовья.
Хватило бы и самых несущественных предлогов, чтобы отказаться от этой сделки.
Но существовали и более серьезные проблемы. Участок расположен слишком близко к воде, что опасно в районах, на которые порой налетал ураган. Извилистый дощатый настил набережной еще выстоит под ударом урагана средней силы, но стоит тут пройтись стихии в пять баллов, и весь этот район превратится в гигантскую свалку дров для растопки. Впрочем, это-то как раз может пойти только на пользу.
Нагнувшись, Джон подобрал пивную бутылку и бросил ее в один из контейнеров для мусора, которые стояли здесь, скорее, для украшения. Черт побери! Ни в коем случае нельзя позволять фирме Олтманов влезать в эту авантюру. Хватит и того, что он сдуру поперся сюда. Все же в этой прогулке был какой-то смысл. Ибо после прошлой ночи стало совершенно ясно, что он вел себя, как самый большой идиот на всем юго-восточном побережье от мыса Хаттерас до флоридского Ки-Уэста.
По крайней мере, надо быть честным с самим собой. Он оказался в центре Пейтона, потому что не хочет торчать в «Буревестнике». Он не может доверять себе, находясь рядом с Одри Клиффорд. Проклятие, куда спокойнее было бы, живи они на разных планетах.
Он так яростно впился в сандвич с тунцом, словно тот был его личным врагом. Вот еще один минус этого места. Здесь торгуют отвратительными сандвичами.
И вообще надо смотреть правде в глаза. О чем он думал прошлой ночью? Какой дьявол вселился в него и подтолкнул целовать эту Клиффорд? В последние лет десять или около того его интимная жизнь подчинялась одному простому правилу — не бегать за женщинами. Никогда. Он не соблазнял, не обольщал и вообще никоим образом не скрывал своих намерений, если таковые появлялись.
Джон давно уяснил, что будет спать крепко и спокойно, если не станет иметь дела с девственницами с вытаращенными от ужаса глазами. Оказалось, есть более чем достаточно женщин, готовых бегать за ним. И все они откровенно удовлетворялись тем, что получали.
Тем не менее в последние три дня он ухитрился нарушить и дух, и букву этого непреложного закона. Он не мог осуждать Натана Эрскина — старик и предположить не мог, что его протеже окажется воплощением провинциального донжуана. В той же мере не мог Джон осуждать и Одри — та с самого начала ясно дала понять, что предпочитает держаться от него в стороне.
Едва появившись в Сент-Вудбайне, она окружила себя неприступной крепостной стеной, на которой повсюду висели знаки «Держись подальше!». Он видел их и мог, обязан был пройти мимо как ни в чем не бывало. Так нет же, ему взбрело в голову идти на штурм.
Прекрасно сработано, Олтман, ругнулся он в свой адрес. Но, слава Богу, вовремя взялся за ум. Когда он увидел слезы, катящиеся по щекам Одри, которые, казалось, появились ниоткуда, чистые и прозрачные, как глицерин, поблескивающие в лунном свете, что-то в нем буквально перевернулось. Джон ненавидел себя за то, что стал их причиной.