Хозяин берега
Шрифт:
— Всё равно надо всё предполагать, если хотим раскрыть, — подхватил Бураков. — И что ты заладил, Алиев, «не было у него никого»! Человек же он, в конце концов! В кино сходить, пива выпить…
Мой помощник Бала Ибрагимов — полный, неуклюжий молодой человек в очках с супермодной оправой — покрутил головой:
— Может, стоит дать обращение в газету… — Огромные, как витражи, очки предоставили каждому возможность отразиться в затемнённых стёклах. Кто-то мог видеть Пухова или его убийцу…
— И всё испортим! — вмешался начальник ОБХСС — пузатый, с лысой
— А что он, дурак? Не понимает этого? — набросился на него Орезов. Так, что ли?
— Сейчас нужно любой ценой отловить Мазута… — На пороге появился начальник милиции Агаев, белотелый, сильный, с традиционными усиками и непроходящими бисеринками пота на лице.
Подчинённые его, как один, поднялись.
— …Меньше по кабинетам надо сидеть, — сказал Агаев. — Больше бегать. Поймаем Мазута — вытрясем многое. Это ведь тебе не ворованная осетрина убили рыбинспектора…
Через минуту мы остались вдвоём.
— Мазут этот, Касумов, заговорит обязательно, его надо только найти. Где-то он здесь должен обретаться… — Агаев — взглянул на меня с высоты своего почти двухметрового роста.
— У него и паспорта нет, он судимый. Его надо тут поймать. Поймаем выйдем на убийц.
В отличие от своих подчинённых, Агаев не собирался переступать рамки официальных отношений. Дело было не во мне. Такие, как он, постоянно находятся в состоянии острого соперничества со всеми. Самое забавное — что мы с Эдиком Агаевым учились в одной и той же четырнадцатой спецшколе, в параллельных классах, и встречались почти ежедневно. Но, как это часто бывает, граница классов была и границей дружбы — мы не общались и, как мне помнится, за всё время ни разу не разговаривали.
Был он из ребят, которые ходили большими компаниями — десять двенадцать молчаливых амбалов, при виде которых школьникам помельче, очкарикам сразу становилось не по себе. Я подозревал, что они отбирают у младших жвачку, мелочь; за небольшую мзду в виде пачки сигарет могут выступать и как наёмная боевая единица, помогающая сводить личные счёты. Сейчас Об этом было странно думать.
— Где он может быть? — спросил я.
— Бог его знает. У любого из этих… — Он бросил мне на стол тетрадку — «Список браконьеров, доставлявшихся в Восточнокаспийскую рыбную инспекцию».
Я полистал длиннющий реестр.
— «Алимурадов, Бердыев, Бобров, Гельдыев…» — фамилии шли не по хронологии допущенных ими нарушений, а по алфавиту.
От графы «Касумов — Мазут» шла вниз долгая «лестница» браконьерских подвигов.
— А почему «Мазут»? — спросил я.
— Браконьерский жаргон. «Мазут» — значит «икра»… Мы уже выписали повестки им всем… Я с утра этим занимаюсь. — Он взял тетрадку. — А на метеостанции мы оставили сотрудника. На всякий случай.
— Удалось установить, с кем Пухов был вечером?
— Да. Они из этого дома. Джалиловы. Бала допросил. Их все знают. Муж, жена, два брата мужа, сноха и бабушка. Они вечером, после работы, переносили вещи на новую квартиру. Пухов им помогал… — Агаев
Высоченный, ражий — он напоминал снятую с петель большую дверь, уже гораздо большую, чем та, что вела в мой кабинет, поэтому, выходя, Эдик Агаев слегка пригнул голову, чтобы не задеть притолоку.
Я вышел вслед за ним. В приёмной, напоминавшей объёмом небольшой платяной шкаф, уже толпился мой огромный штат в лице всё того же помощника — страдающего полнотой и одышкой юного Балы Ибрагимова и моей сильно беременной секретарши — гладкой, огромной, как дельфин, Гезели.
— Пухов долго ещё находился у Джалиловых? — спросил я у Балы.
— Не очень. Поужинали, распили бутылку. Пухов ушёл около двенадцати.
— Он говорил, куда идёт?
— Нет. Никому ничего не сказал.
— Он был с ними с самого начала?
— Нет, они встретили его в Нахаловке, часов в девять, когда делали последнюю ходку. Он помог им нести посуду — тарелки, пиалушки…
«Похоже, так и было», — подумал я, вспомнив донёсшийся до меня голос: «Осторожно хватай! Разобьёшь!..»
— С женой Пухова ты тоже говорил?
— Да. Она воспитывает детей и не знает о делах своего мужа. Не знала и знать не хотела. У них у каждого была своя жизнь… — Бала хотел говорить точно и резко, как милицейские оперативники, но ему мешала природная застенчивость да ещё очки — затемнённые, неохватные, готовые в любую секунду слететь и разбиться. Громоздкая фигура добряка и толстые губы дополняли портрет.
— Жена Пухова не говорила — в их семейной жизни не было проблем?
— Как? — Бала не понял.
— Может, ревность, месть…
— Нет, нет… — Он отверг самую мысль об этом.
Был уже вечер, но хозяин «Парикмахерской Гарегина» стоял у дверей своего заведения в той же позе, исполненной величия и трагизма, что и накануне.
— Так проходит слава мира… — грустно сказал он, глядя куда-то поверх моей головы.
Я хотел обернуться, но парикмахер неверно истолковал моё движение, взял меня под руку со словами:
— Отбросьте свои сомнения, тем более что у вас нет на них времени. Вы же наверняка ещё не представлялись в обкоме! — Осведомлённость капиталиста-парикмахера была исчерпывающей. — Вы приехали позавчера. Секретаря обкома не было. Сегодня вам наверняка было не до этого. Неизвестно, сможете ли вы завтра выкроить хоть минуту для себя… Всё другое время у вас займут допросы. Надо же искать убийцу! А ищут обычно или поздно вечером, или ночью, или на рассвете…
— Пожалуй…
Я провёл рукой по лицу. Мелкая колючая щетина покрывала подбородок.
Мы зашли в его белую мазанку, очень аккуратный домик, разделённый белой медицинской ширмой на два помещения. Передняя оказалась залом ожидания, включавшим столик с неизбежным потрёпанным комплектом прошлогодних «Огоньков» и двумя стульями. За ширмой был парикмахерский рай. Гарегин усадил меня в кресло, обвязал хрустящей чистой белой салфеткой, намылил лицо горячей душистой пеной и начал колдовать, ни на минуту не прекращая разговор.