Хозяин берега
Шрифт:
— И ещё — вот что я нашёл. — Хаджинур Срезов показал мне стальной рыболовный крючок. — Это от калады… — Видя, что я не до конца, его понимаю, он пояснил: — Огромная сеть — шестьсот — семьсот метров. До километра. И на ней две-три тысячи крючков, целый частокол. Браконьеры ставят её на осетровых далеко в море и каждый день выходят проверять…
Я подержал крючок и вернул Орезову. Вставал вопрос: как попал сюда Пухов? Кого-то выслеживал? Появился в момент причаливания браконьерской лодки? И вместо доказательств хищнического лова
Обо всём следовало поговорить с обитателями метеостанции. Что же касается осмотра трупа, то я мог и дальше смело положиться на Мурадову передо мной был молодой, но знающий судмедэксперт, и, хотя я не видел её лица, я понял, что мне будет приятно и легко с ней работать.
— Это жена Мазута… — шепнул Бураков.
Женщина, наглухо замотанная платком — только быстрые глаза были видны сквозь щель, — тянула за телогрейку громадного лысого казаха: «Спать, спать, спать тебе надо…»
Казах, как похмельный памятник, возвышался на площадке перед радиостанцией, предостерегающе-задумчиво покачивал передо мной пальцами, невнятно, вяло бурчал:
— Зачем ты приходил? Сюда… Ты — кто? Ты — чужой! Не надо… Не надо…
Рядом стоял мальчишка, почему-то босой. На шее у него висел маленький магнитофончик — «вокмен», соединённый оранжевым проводком с хомутом наушников, из которых еле слышно доносилось: «…не рокот космодрома, не эта голубая синева…». От холода ноги у парня были сизыми, он поочерёдно поднимал озябшие ступни и каким-то йоговским движением складывал колено и подсовывал буряковые пальцы под подол длинной фуфайки.
— Подойдите ко мне, — сказал я женщине. Она неуверенно шагнула вперёд. Казах угрожающе накренился. Мальчишка вышел из позы цапли, несуетливо, но быстро подпёр плечом сооружение в телогрейке. — Вы здесь работаете? — спросил я.
— Да, уборщица, — донеслось из-под тряпичного забрала.
— А это кто?
— Живём мы рядом… Адыл… Он человек хороший…
— А чего же он пьяный с утра?
— Жалко ему очень… его… того… Серёжу… — И её чёрные влажные глаза исчезли в амбразуре тёмного платка. Пьяный напрягся и медленно проговорил:
— Не говори… Ничего ты ему не говори… Хаджинур Орезов рядом со мной выкрикнул:
— Жалко! Конечно, жалко! Жалела кошка соловья! Браконьеры, сволочи! Вам всегда жалко мёртвого рыбинспектора!..
Одним прыжком он оказался рядом с ними и провёл сжатым кулаком перед носом Адыла:
— Вы за Серёжку Пухова все здесь кровью харкать будете!
— И правильно!.. — Подошедший, коренастый, средних лет крепыш в брезентовой робе, по которой я уже научился отличать рыбнадзор, оглядел всех и первым делом обратился ко мне: — Цаххан Алиев. Начальник районной рыбинспекции.
Я пожал ему руку.
— Вторая смерть у нас меньше чем за два года… — У него было скуластое лицо, побитое кое-где оспой, маленькие, прижатые к голове уши.
Он
— Вы далёко? — спросил я.
— Надо моторы снять. Я как был — бросил всё на причале…
— Жалко Серёжу, — вставил Бураков. Алиев кивнул.
— Такая наша работа. Меня самого чуть не сожгли вместе с рыбинспекцией. — Он посмотрел на меня. В глазах читалось застывшее, словно уже до конца жизни, изумление, которое теперь ничем не удастся прогнать. Увидели, что «жигуль» мой стоит, ну и думали, что я дежурю. А был другой инспектор. Молодой парень, «афганец». Он и погиб за меня…
О нападении на рыбинспекцию и о поджоге я слышал. Его вела территориальная прокуратура, наша — бассейновая — была ещё только в проекте.
— Дело Умара Кулиева. К расстрелу его и приговорили — народ настоял…
Мальчишка в это время снова подоткнул под себя ногу, скинул с головы наушники и тихо сказал:
— Мы-то при чём!.. И дядя Адыл никогда не попадался…
— Ты-то помолчи, браконьерский помёт… — Алиев вспылил. — Твоего отца я сам трижды ловил… А эту пьяную образину — Адыла — Серёжка Пухов, царствие небесное, жалел, вот он и не попадался… Отплатили вы ему полной мерой… Где Мазут? Касумов?
— Не знаю… Нет его!
Неожиданно из проёма глухого платка раздался неуверенный голос:
— Серёжу все уважали… Ни у кого рука бы не поднялась…
— Эт-то точно! — сердито рубанул Алиев. — У вас здесь рука не поднялась! Из Палестины террористов пригласили! Или Умар Кулиев сбежал из камеры смертников и снова отличился?.. Ну-ка, открой мне его «козлятник»…
Я обратил внимание на несколько отстоящих друг от друга то ли сараев, то ли складских помещений, окружённых сплошным частоколом.
— Цаххан Магомедович…
— Что? Ключа нет? — Алиев вконец разъярил себя. — Нет? — Да разве он оставит ключ жене! Вы же знаете… Ну! Никогда он ключа не оставит!
С берега к нам шла доктор Мурадова — её японская куртка выделялась на унылом жёлто-сером фоне окружающего нас мира ярко-красочным пятном. Даже издали было видно, какая она ещё молодая и гибкая. Она была здесь неуместна. Как и мальчишка в наушниках. Здесь был старый мир, дряхлая, умирающая, недостоверная жизнь.
— Держи… — Мурадова сунула в руки Алиеву чемоданчик. — Я уже себе руки отмотала… Вы познакомились?
— Да так, — мотнул он головой. — В процессе общения…
— Цаххан Алиев. Гроза и ужас всех местных браконьеров… Вы первый раз тут? — спросила она у меня. — Историческое место… Люди специально приезжают посмотреть.
Метеостанция располагалась в трёх домах. Грузные, осевшие по пояс в песок, иссечённые зимними дождями, искромсанные ветром, оплавленные нещадным солнцем каменные бараки.
На одном — остатки выведенного густой масляной краской призыва: «…февраля 1966… выборы в Верховный Совет СССР — все на выборы!» Выше выложенное на фронтоне кирпичами слово «банк».