Хозяин берега
Шрифт:
— Там чай. Я заварил… — Старик прокажённый стоял у трапа небольшого роста, с тяжёлой крупной головой и старческой безысходностью в глазах. Он был похож на Маленького Мука. Рыбацкие сапоги доходили ему едва ли не до груди.
— Спасибо. Попьём вместе.
Он кивнул, но с места не сдвинулся.
— Пожалуйста, Игорь Николаевич. — Капитан Миша Русаков протянул мне папку. Нам было приятно общаться друг с другом, я это быстро установил. Мы ещё не уйдём? Хотел угостить старичка пресной водой. В Баку заправился…
— Пожалуйста.
Я проверил содержимое папки, вернулся в помещение. В общей сложности я отсутствовал не более трёх минут.
Лицо браконьера заплывало пока ещё только розоватым сплошным пятном, верхняя губа была разбита. Цаххан и Хаджинур смотрели куда-то по сторонам, мимо меня. Мазут достал сигарету, он единственный делал вид, что ничего не случилось.
— Что с вами? — задал я бесполезный вопрос. Браконьер не ответил.
— Вот бумага, напишите, что произошло. — Я положил перед Касумовым чистый лист. — Я обещаю дать этому ход…
— Всё нормально, гражданин прокурор, — сказал Мазут. — У нас свои дела.
— Это безобразие!
— А стрелять в рыбинспектора — не безобразие? Убить человека! Оставить сирот!.. — жутко закричал вдруг начальник рыбинспекции. — Мы ведь с ними как? «Обнаружив факт нарушения правил… — он кого-то копировал, — я, такой-то…» Будто они стоят — руки по швам! А они ведь стреляют! И не думают нам «представляться»! У-у, гад! На Осушной приплыл! Думал, не найдут!
— Почему это я должен думать, что меня не найдут? — Касумов, за неимением платка, вытер наплывающие синяки меховой опушкой ушанки.
— Оделся по погоде! Куда путь держишь, тварь? — Цаххан Алиев готов был снова броситься, едва сдерживался. — А когда в Серёжку Пухова стрелял, тоже в этом был?
— Мне в Серёжку Пухова нечего было стрелять. Если хочешь знать, Пухов мне первый друг стал, после того как я его подобрал у Русаковской банки…
— А из-за кого он туда попал, если не из-за тебя! Забыл?
У Касумова погасла сигарета, он вытащил спички. Хаджинур Орезов зыркнул на спички, потом — на меня.
Это был всё такой же коробок с портретом Циолковского — Евтушенко.
— Припекло! — не отставал Алиев. — Лодка, и та полна окурков! Смотри, спалишь!.. На чём браконьерствовать будешь?
Бесконечно длинный перечень взаимных претензий напоминал пример математического равенства. Но, в отличие от математики, слагаемые по обе стороны знака равенства здесь взаимно не уничтожались.
— А ты что, поймал меня, Цаххан?
— А то, что ты кукан в тот раз отрезал! Вся рыба на дно пошла… У тебя ведь нож в лодке остался. Весь был в слизи! И фонарь! Я и говорю: не спали!
— Если ты не спалишь, Цаххан Магомедович, — Касумов деланно засмеялся, чиркнул спичкой, — никто не спалит!
— Бесхозное орудие лова разрешено уничтожать! А что нам
— Хватит! — тихо приказал я.
Они замолчали.
Я заполнил форменный бланк и предложил Касумову собственноручно записать полный ответ на мой единственный вопрос: «Где вы находились вечером 23 апреля, в ночь на 24-е и весь день 24 апреля?»
Касумов шапкой осторожно промокнул раны на лице, правое подглазье выглядело к этому времени красно-багровым, тяготеющим к фиолетовым тонам.
Я подумал: «Если бы следователь или оперативный уполномоченный знал, что подозреваемый — вор, грабитель, даже убийца — будет немедленно освобождён из-под стражи, как только будет установлено, что к нему применялись незаконные методы ведения следствия, — никто бы не поднял на него руку».
Мазут взял со стола шариковую ручку и к слову «ответ» приписал: «Где я находился вечером 23 апреля, в ночь на 24-е и весь день 24 апреля, я не помню. Кто убил Пухова, не знаю и никакого касательства к этому не имею. Касумов».
Даже если бы он собственноручно написал, что убил рыбинспектора, признание, полученное после избиения, лишалось доказательной силы.
— А теперь? — спросил он, положив ручку на стол.
— Снимай моторы с лодки, — вскочил со стула Алиев. — Они тебе больше не понадобятся. Поедим — и поедем в Восточнокаспийск, в прокуратуру.
Так, по-видимому, они и работали тут до моего приезда.
— Вы свободны, — сказал я Касумову. — Орезов даст повестку — завтра приедете в водную прокуратуру.
Мазут на секунду окунул лицо в ушанку, убрал её, взглянул на меня. Хаджинур сунул в руку ему повестку. Не прощаясь, ни на кого не глядя, браконьер прошёл к дверям.
Через минуту мы услыхали гул спаренных моторов.
— Вот и обед приспел…
Едва Мазут уплыл, Миша Русаков и Керим вошли к нам, и я понял, что они слышали наш разговор. Русаков принёс с судна завёрнутые в скатерть буханки хлеба, две банки салаки пряного посола, лук и кулёк карамели.
Он и Хаджинур Орезов нарезали хлеба, вспороли банки с консервами.
— Зря вы его отпустили, Игорь Николаевич, — сказал начальник рыбинспекции. — Они теперь договорятся, кому какие дать показания. Вы их не знаете! Нам теперь их вовек не разоблачить…
Мы сидели за длинным, плохо обструганным столом и грели руки о пиалки с мутным чаем.
— Что, Керим? — спросил Цаххан Алиев у старика. — Если бы ты прокурора не боялся, сейчас бы нашлась из заначки осетрина да икра малосольная…
Старик прокажённый что-то жевал, по-стариковски, задумчиво глядя куда-то в стену. У него была массивная даже для его крупной головы, тяжёлая нижняя челюсть. Он, казалось, не присутствовал при разговоре.