Холмы России
Шрифт:
Кирьян встал, потер раскрасневшуюся щеку.
– Может, какой и попался отравленный.
– Отрава нам это известная.
– Спать охота. Вот и все.
– А как же на войне, бывало? Дым в глазах - до того спать хочется, а ходишь, и бегаешь, и зубами шинеля па враге рвешь, как сойдешься.
Сгорбясь под нависшими ветвями орешников, с которых капало на рубахи, они прошли на край луга. Трава здесь была по пояс.
– Глянь, сила какая!
– сказал Никанор, шалея от нетронутых кладов этого луга с фиолетовыми цветами горошков, свившихся
– Пошли, сынок!
Шикнули косы в траве.
"Киря, перевези".
Кирьян почувствовал, как что-то жгуче разлилось по всему телу, в плечах заломило.
Он снова размахнулся.
"Киря, перевези".
Коса криво скользнула в гущу горошков и донников.
Брызнуло росой на рубаху. Открылось, как из продушины, затаенное тепло земли.
Кирьян засмеялся.
– Так, значит, зубами и рвал шинеля? А материал проглатывал или выплевывал потом?
– Тут не разберешь. Может, и проглатывал. Отплевываться некогда было.
– Гляжу, старался ты за кресты.
Никанор шел рядом, чуть наклонив голову в фуражке, будто задумался, и казалось, косил он не спеша и легко. Но так казалось: тягуче и напористо шипела его коса.
– За отечество старался,-сказал он.- Святое дело.
И зубы, ядрена мать, скалить тут нечего.
"Жик",- ответила блеснувшая коса Кирьяна. Он спешил, чтоб не отстать от отца, торопливым было и дыхание.
Но он знал: это пройдет. Руки ныли и словно бы сохли, хоть останавливайся.
"Ш-ш-ш, жик, ш-ш-ш, жик",- разносилось над лугом.
Все дальше и дальше медленно уходили они в глубь луга.
Рядами лежала скошенная трава. Роса стекала, в изумрудно-матовой зелени полыхали малиновые клевера, белые ромашки и донники в золотистых сережках.
Никанор остановился, бруском поточил косу.
Кирьян уходил вперед, мокрый до пояса. Налипла на сапоги и галифе нарезанная трава. Под рубахой горячо от пота.
Но вот и Кирьян остановился, достал из-за ремня брусок. Поставил косу, чуть наклонив ее, чтоб удобнее было точить. Текла по холодному лезвию зеленая кровь травы.
"Ш-ш-ш",- зашипела опять коса Никанора.
"Чек-чек-чек",- жестко заскрежетал камень по лезвию.
За лугом распалялась заря. Прямо из травы вырывался пламень с мигающей пепельной тусклинкой. Облака в высоте уже горят, а солнце еще где-то за землей, но чувствуется, как быстро приближается оно: заря дрожит, рубипово отблескивает низ ее, и вот над краем четко прорезался диск и медленно стал выкатываться; отделился от земли свежий багрово-красный шар, и сразу ветром затеплило в лицо Кирьяна, будто бы кто близко-близко Дышал перед ним.
"Киря,перевези".
"Киря, перевези... Киря",- шептала Феня, и радость пронзила ее так сильно, как бывает во сне, когда будят душу видения нежданных желаний.
Так это и есть сон!
Она раскрыла глаза. Лежит на сенном матрасе, там, где легла вчера. Одна, никого нет. Из-под застрех сквозит с росистой свежестью
Печи уже растапливают. Пора вставать. Вспомнила сон и улыбнулась: почудится же такое!.. К чему бы это? Задумалась, стараясь угадать судьбу, которая, потревожив так, казалось, ждет где-то с загадкой часа своего. Ведь бывает же - сбываются сны.
"Нужен-то он мне",- подумала Феня о Кирьяне...
А как хорошо было! Не знала прежде, что такая радость бывает, чтоб вот так сладко прознобило каким-то легким светом.
"А корову не проводила. Проспала",- спохватилась Феня.
Торопливо оделась и вышла во двор. Коровы нет - пусто в хлевке: пастух сам вывел. Не слышала даже, так заспалась.
Дворик сумрачен, огорожен бревенчатыми стенами с крышей. Тут и хлевки и сарай для сена и дров. Митин отец строил - Жигарь, как его звали на хуторе, плотник, золотые руки были. Три года тому назад, зимой, пропал по пьянке. Нашли его у дороги. Валялся на снегу полушубок, а сверху - шапка. В одной рубахе стоял, обняв березу, прижавшись щекою к стволу ее, опустив заиндевелую голову. Хоть и пьяный замерз, а не верилось, чтоб среди стужи такую любовь себе нашел, что до смерти выстоял в обнимку с березой.
Два креста на погосте - отца и матери. А третий крест Митя сам на своей жизни поставил, будто бы с каким-то отчаянием губил себя, так подметили люди, как среди ненастья своего гулял и веселился. С чего бы такое?
Кто разберется в чужой душе! Глубока она, да и темна, как речная яма.
Но не вечно молчит душа: терпит, таится, да вдруг тайное и вскрикнет из нее.
Скажет еще Митя свое, будет такая исповедная минута его...
В избе Феня постояла перед зеркалом, накинула на голову косынку, чуть открыв над лбом как солнцем раззолоченные волосы - вьются в ветреном пламени рябиновой ее косынки.
На крыльце кто-то застучал. Это бригадир Никита Мазлюгин.
Вышла Феня. Ясно-то как!.. Ярчат на огороде подсолнухи, а за гарью иван-чай в малиновых отсветах мокрых цветков.
Никита перед крыльцом, стоит, глядит на ее ноги, на которых сонно млеет тепло раннего утра. Отвел глаза.
– Сегодня на ночь хлебозаготовку в Павлиново повезешь. Катька Стремпова поедет да я с Кирькой.
– Косить мне, дядя Никита,- возразила было Феня.
– А государство что жевать будет? Смотри!
– пригрозил и снова взглянул на ее ноги, в которых словно что-то вздрогнуло: отступили они.- Кваску нет?
Вошел в сенцы.
Никите под пятьдесят, кряжист, закурчавлена черная борода, скулы в смуглистом румянце, темные глаза с каким-то лютым блеском в косых зрачках.
Феня подала ему ковш с квасом.
Никита подул на всплывшую плесеньку: старый квас, перекис.
– Косить, дура, какого-нибудь парня привадила бы,- и припал к ковшу, от которого поднималась по лицу тень, остановилась у век и дрогнула, метнулась от глаз, высмотревших на стене зарубку. Была эта зарубка похожа на крест с кривым и темным зенком сучка.