Холмы России

Ревунов Виктор

Тут, под уклоном, родник скован ольховым срубом, тихо звенит в смородиновом полумраке.

Двор огорожен плетнем с калиткой и воротцами на дорогу среди гари-старого лесного пожарища, уже закушенного вереском да иван-чаем со струисто-красными летом и седеющими под осень цветами.

На задворье, где конопляники, летняя кухня под навесом. Варится грибная уха на таганке-железной треноге с ободом, которым схвачен под бока прокопченный чугун. Никанор только что пришел из леса. Поверх выгоревшей сатиновой рубахи - патронташ. Расцепил

его, бросил на лавку. Подкрутил сивучие усы. Гордеевна расставляла чашки на столе. Она в черном платочке, разрумянилось от огня полнеющее, в нестареющей ласковости лицо. Никанор прижал к груди зачерствевший каравай, отполосовал горбушку. Нож острый, косой.

– Грудь-то не распори,-заметила Гордеевна.

– Ничего, не сорвется,- н, будто озлясь, еще резче и глубже полоснул ножом. Отвалил ломоть. Положил к чашке сына.- Малого чего-то нет? Видать, рыбу никак не дотащит. Идет, и ноги гнутся. Целый день на речке, а толку чуть. Рыба сейчас вся в траве пасется. И нечего ее попусту с удочками караулить.

– Такой уж любитель он.

– Косить надо,- строго отсек Никанор.- Пусто в сарае, хоть вой.

– Да уж будет тебе слезьми заливаться. Два мужика в доме. Накосим.

– Слезьми мне заливаться нечего. Дело говорю.

Подошел Кирьян, поставил за плетень удочки.

– Леща упустил. Едва со дна стронул, как колода.

Устало присел к столу. Корку от ломтя оторвал.

Солью посыпал.

– А я уж тут хотел было на подмогу бежать: рыбу твою тащить. Да мать отговорила: "Сиди. За трактором побегу, а то надорветесь еще, н косить некому будет".

Слезьми заливается, что сена у нас нет. "Люди, говорит, косят, а мы на гулянках ногами кадрили косим до петухов".

Гордеевна пробует уху. Горяча! Кажется, и сольцы маловато.

– Наш отец врет, как по воде бредет,- сказала Гордеевна, довольная, что мир да лад в доме. Дай-то бог, чтоб всегда так было!

Катя принесла воды с колодца. Глаза зеленые, быстрые. Волосы цвета выспевшей ржи свиты в косу до пояса, тело упружисто стянуто кофтой с поднятыми плечиками.

– Ой, какую сейчас сосед щуку понес! Через плечо перекинута, а хвост по земле волочится,- сказала Катя.

– Сосед, он места знает,- по-своему разъяснила такую удачу Гордеевна.

– В сети дура ввалилась. Сеть его у забоя, как на постоянной прописке с весны,- сказал Никанор.

Гордеевна поставила на стол чугунок. Из нутра его пахуче валил грибной пар. Разлила уху по чашкам.

Кирьян глотнул навара - обжегся.

Катя, посмеиваясь, поглядела на брата.

– Гулять сегодня пойдешь?

– Что-то не тянет,- с неохотой ответил Кирьян.

Никанор поужинал. Облизал ложку. Теперь и закурить можно, да и на покой: устал за день. Поднялся из-за

стола.

– Спасибо за хлеб-соль. Царская была уха, мать.

Присел на чурбак к таганку.

"Кому что, мать честная! Наполеону для настроения Россия нужна

была, весь свет, а кому и так вот: покурить, посидеть - красота, милое дело",подумал Никанор и не спеша развернул поистершийся кисет с самосадом.

Сучком поворошил угли. Жар обнажился из-под пепла, скользнул легкий голубой пламень. А вокруг мгла парным молоком и сеном пахнет. Радужились огни изб, да кое-где зарнели костры, на которых варили грибы.

Звенели у колодца ведра. Разносились голоса, смех, и эти близкие звуки откликались далеко за рекой. Сумрачно багровела там межинка заката, как бы отрешенная от мира, одиноко меркла в прощальном своем угасании.

– Поздно не загуливайся,- сказал Никанор сыну.- Чуть свет косить пойдем.

Кирьян допивал молоко из кружки.

Никанор, потирая поясницу, пошел через двор в избу.

Изба большая, пятистенная, проконопаченная мхом.

На передней половине - печь, выбелена, наведен синькой узор. На окнах батистовые занавески свежее снега. А в углу над столом, накрытым скатертью с кистями, поблескивает материнская икона.

В горнице Никанор прилег на сундук. Тут засыпал, а потом ложился у окна на диван. Так уж привык.

Сундук сколочен из досок и жести, оклеен внутри бумагой с нарисованной ярко сказкой о жар-птице. Замок в два кулака хранит клад семейный в сундуке: холсты, рубахи расшитые, платки и полушалки в изморози нафталина; отцовские кресты-награды времен первой мировой войны на самом дне в железной коробке из-под чая, там и серебро в серпастых полтинниках.

Никанор слышал, как за занавеской переодевалась Катя. Вышла, быстро повернулась к зеркалу на комоде, отбросила за спину косу.

"Уж колосится девка",- подумал Никанор.

Кирьян начищал сапоги на крыльце, то щеткой тронет, то суконкой. Блеск так и разжигался на голенищах.

Заиграла гармонь. Звуки, как из родника, чисты, прозрачны.

– Скорей, Киря, а то уйдут,- торопит Катя брата.

Не хочется ему сегодня идти гулять в другую деревню.

Знобко что-то на сердце.

"Иди одна",- решил сказать. Глянул на сестру. Кофта ее на груди, как на колышках, натянута. Юбка широка, обвисает на тонких еще бедрах. Бледно светится от звезд лицо, а в глазах - в самых зрачках - блестит радость... Вот счастливая!

– Пошли,- сказал Кирьян.

Тихонько вошла в избу Гордеевна. Подтянула гирьки на ходиках. Спать уже давно пора. Помолилась перед иконой. За печью - лежанка с сенным матрасом. Сухим листом пахнет от березовых веников. Вянут в печурках пучки трав. Всякая трава на всякую боль назначена, и только на боль души нет травы: не найти ни в дремучем лесу, ни в чистом поле.

– Из Катюшки будет толк. А вот что из малого выйдет, не знаю,- сказал Никанор.- Как-то приладится?
– и задумался: жизнь, что коловерть, кого затянет на дно, в самую тину, а кого на быстрину вынесет - плыви по раздолью.