Холмы России
Шрифт:
"А тверже на своем бережку: укрепился, трубу выставил и живи".
– Жену бы ему путевую. Громкую очень не надо, а то будешь от ее единоличной власти где-нибудь в конопле дрожать. Даст бог, посчастливит... Не знаешь, кого провожает-то?
– полюбопытствовал Никанор.
– Провожает кого-нибудь.
– А Катюшка что говорит?
– А она говорит: ".Не шпиенка я какая-нибудь за ним подглядывать".
За печью, как в зной, мутит дурманом желтой ромашки...
Никанор перелег на диван к окну.
Стрекочет сверчок где-то в щели, то затихнет вдруг, будто прислушивается к спящему дому, как что-то, крадучись, потрескивает в недрах его.
Грустно тускнеет окно Фени.
Не спится.
На крыльцо вышла.
Звездный ковш мерцает за гумнами.
Залита туманом река, похожа на заметеленную дорогу, вьется среди темных кустов, и словно это кони вздыбились над глубинами.
"Уйду я отсюда. Брошу все,-думает Феня. Тяжко вздохнула о своем корова в хлеву.- Вот и скотина не спит, такой наш двор непутевый".
За крыльцом прошуршала трава... Кто-то к избе идет...
Нет, вернулся, по задворью пошел... Кто бы это? Недобрый кто ходит или дорогу кто потерял?.. Вот из-за плетня к крыльцу вышел. Остановился.
Феня отошла в тень... Кирька! Напугал-то как!
Стоит она у стены под косой тенью навеса. А лицо от накинутого на плечи платка или от красоты ее такое яркое в этой мгле.
Настороженно дышит. Кирьян и шагнуть боится: не спугнуть бы. Не зря шел, чувствовал - увидит ее. Отстал от ребят за кладями. Тоска какая-то позвала к этой избе.
– Да не бойся ты,- сказал Кирьян.
Феня усмехнулась.
– Ишь, как кобылку в поле уговариваешь.
– Не угодишь, ведь какая.
– Угомонись. Не на собрании прения тут среди ночи разводить. Спать пора.
Закрылась заскрипевшая дверь.
Кинулся Кирьян. Нажал на щеколду: закрыто.
Лампа погасла в избе. Засияли в стекле окошек мокрые звезды.
Из сенцев Феня забралась по лестнице на чердак.
В углу свежее сено свалено. Тут постель ее.
Прислушалась. Ушел Кирьян.
"Чего привязался?" - подумала она. Быстро разделась и под одеяло, холодное еще, не сразу и согрелась.
Закинула за голову руки. Из пустоты скользнул холодок к теплу подмышек.
Вот тут, рядом, Митя, бывало, лежал. Всегда вином от него пахло. Дышал ей в лицо и все смотрел, смотрел в глаза, словно чего-то разгадать хотел. Отвернулась как-то.
– Прячешься?
– Что я прячусь?
– Душу прячешь,- и обезумел, мял ее, что больно и горько было потом.
Тихо пискнуло в ласточкиных гнездах. Светает уже, а она все не сппт, и вдруг пригладилась щекой к подушке,
На рассвете, когда было еще мглисто, а в соседнем лесу грозно откликалось эхо петушиных криков, Никанор застучал в дверь чулана, где спал сын.
– Кирька,вставай.
Не хочется вставать; сладко спится перед розовой зорькой.
Мгла в чулане поблекла, была молочно-серой над застрехами, от которых сочился свет.
Потянуло запахом махорочного дымка: ждет отец.
На дворе еще свежее, зябко от росы. Избы кажутся
большими и темными, преломлены в тумане, стоят как
будто на горе.
Кирьян снял косу с плетня и вышел на дорогу.
– До солнца пройти три покоса - ходить будешь не босо,- подбодрил Никанор сына, который едва шел; так хотелось спать.
Шли они по краю дороги. Косы хищно покачивались над ними.
– Я, бывало, и не так гулял, а не разлеживался,- слышал Кирьян сквозь дремоту голос отца.- Будь там хоть праздники самые распрестольные, а чуть свет - на ногах. Люди охают да ахают, рассол сосут, голову поправляют, а я уж в работе-жму до аппетита. Поел, заиграла кровь - ты и человек.
Кирьян шел с закрытыми глазами, опустив голову, дорогу угадывал по шагам отца и по его голосу. Короткие, странные сны вдруг вспыхивали. Все вдруг остановится - сладко и легко в голове.
"Киря, перевези",- голос Фени.
Вздрагивал Кирьян, крепче сжимал сползавшую косу.
Впереди отец все так же быстро переступает покривившимися ногами, спешит.
Свернули в лес. Набухшая росою хвоя на вершинах уже засинелась от света.
Под елкой в черничнике что-то забилось и загремело...
Тетерев!
– Эх, ружья нет!
– вскрикнул Кирьян с сильно вдруг забившимся сердцем, вслушиваясь в удалявшийся шум тяжелых крыльев.
Луг, где предстояло косить, в холодно-свинцовом ненастье росы. Вокруг орешники и дубы с пучьями листьев на искорявленных стволах. Лютой была зима, промерзли дубы, и только корни отогрелись, гнали.сок к редким листьям, в которых зеленела и трепетала, надежда на жизнь.
Никапор сел на пенек. Скрутил цигарку. Крепко под пальцами заскрипела бумага.
– Ежели это сегодня скосим, молодцы будем. А завтра-на Ужерпить. Вот где трава! Там возьмем-зима не страшна. Лишек какой и продать можно. Леснику это подмога,- говорил Никанор, довольный, что есть с кем поговорить.
Кирьян завалился на валежник, влажный и теплый от прели.
"Киря, перевези".
– Денек бы нынче удался с солнцем да ветерком на просушку,- продолжал Никапор и, увидев, что Кирьян спит, поднялся, решительно бросил цигарку.Со вчерашних, что ли, грибов развезло?