Хирург

Крелин Юлий Зусманович

Тогда больным будет лучше. А еще эти герои типа «Сельского врача» – юноша смотрит фильм и воображает себя будущим героем, жертвенником, – а на самом деле он просто видит себя центром какого-то маленького мирка и воображает его миром большим. В конце концов, каждому работающему должна прежде всего нравиться своя работа, интерес простой к ней иметь и делать ее уметь надо. В конце концов, кухарка должна любить и уметь кухарить прежде всего.

Наталья Максимовна сидела в ординаторской и молча писала истории болезни.

– Надоели с вашей болтовней.

Занялись бы лучше больными. Как операции нет – так уж жди пустых дискуссий.

– И впрямь, что ты пристал ко мне, Агейкин? Откуда я знаю, что и как. Будет дело – будет видно. Может, и мстить буду, и бить буду, а смерть придет – помирать буду.

– Вот теперь, – опять включилась Наташа, – получше будет. Дело к пляске.

– Вот ты против справедливости, – Агейкина тоже не собьешь, – и не…

– Почему ж я против справедливости, ну ты…

– Ну ладно, я не про это, понимаете. За порядком не следите, обидеть боитесь? Да? А боком-то и выходит все. Инструмент подадут не тот – ни слова. Просит другой. Пожалуйста, говорит, понимаете! Нитка порвется – опять не обругаете. Ведь должна она проверять! Это же для больных все нужно по справедливости.

– Ну отвяжись. Сделали тебя профоргом – и следи за порядком. Ну виноват. А вот насчет ругани… К сожалению, иногда и ругнусь. Потом самому стыдно. Тебя даже ругал.

Наташа смеется:

– Слушай, Лева, а: «Что ты тычешь тупфер, когда я завязываю, простите. Надо же смотреть. Срываешь же лигатуру. Извини, но лучше бы после, когда завязано, наверное». – Опять смеется. – А что: «Вы, пожалуй, не правы, наверное, Лев Падлыч, извините».

Все смеются. Вошла сестра:

– Вас ждут, Евгений Львович. Бывший больной наш.

– Пусть зайдет.

– Не хочет, я предлагала.

– Ну сейчас выйду. Наташа все еще смеется:

– Есть хирурги, которые не кричат и не ругаются, потому что они и зубилом сделают операцию. – Смеется. – Ты ему шлямбур, а он тебе грыжесечение. Ты ему, – смеется, – отвертку, а он резекцию желудка. Ориентируясь на себя, они не требуют и для других. А чуть начинает требовать, уже боится, что от других требует невозможное, так как от внутреннего самодовольства ни с кем себя сравнить не может. – Смеется. – А потому молчит.

Мишкин думал о том, что Володька говорит приблизительно то же, что, и смеясь и не думая, сказала Наташа, он бы еще добавил что-нибудь о пренебрежении.

Мишкин. Хватит трепаться. Работать надо. Агейкин прав. Порядка нет, и пора об этом подумать. А у тебя новая квартира на сносях, вот ты и про шлямбур вспомнила, наверное. Будем работать, а не трепаться – будет порядок. Я пойду к этому, кто ждет. – И вышел.

– Над тобой я смеюсь, Лев Павлович, на сестер орешь вот, порядок требуешь, они плачут, а ты что требовал полгода назад, то и сейчас остается. А он не кричит, но его, так сказать, поправки принимают. Он работает, а тогда все можно, даже но ругаться.

Вошел Мишкин, положил на стол коробку шоколадных конфет.

– Губанов приходил. Принес пакет – я его посылаю, говорю,

зачем вы это, а он мне так проникновенно: «Доктор, ей-Богу, похоронить меня было бы дороже». Против такого резона что я могу возразить. И вот вам результат: конфеты и коньяк. Конфеты ешьте. А коньяк пойдет ко мне в кабинет. – Ушел.

Мишкин медленно шел по коридору к кабинету: «Конечно, все это самодовольство. Даже то, что я готов себя прооперировать по своей же методике в доказательство, – не подвижничество, не жертвенность, а просто самодовольство. Просто я придаю слишком большое значение себе и своим делам и слишком верю в свои дела. Так, конечно, можно обмануть всех, даже себя. О себе-то всегда сам думаешь комплиментарно. Только дети истинный показатель, кто ты есть или был. Дети выросли пустыми, – значит, и ты был пустота. Если ты человек – дети будут людьми. Фу, запутался».

– Ну, отцы суетные, коньяк в клюве принес. Володя. Это ж прекрасно! А откуда?

Мишкин. Знакомый Нины один. Силы отнял у нас. Все время кому-то ей надо помочь.

Володя. Так открывай срочно. У меня закуска из утренней каши манной осталась. Чистый пудинг по консистенции.

Мишкин. Как поется в песне: «Вот поженимся, тады». Нельзя. И не то что произойдет несчастье или осложнение, но порядок должен быть. Никому нельзя – и тебе.

Филипп. Хватит, он уже один раз здесь был пьян.

Мишкин. Да и я на территории больницы никогда не пью. От греха подальше.

Володька. Ну это да. Уважаю, Мишкин, и ценю. Продолжай работать.

Мишкин. Как ты мне тут надоел. Ну чего ерничаешь!

Володя. Ты-то мне надоел и вовсе в жизни всей.

Филипп. А вы мне оба. Порознь еще ничего, а вместе – хоть святых выноси.

Мишкин. Пойдем. До завтра. Скоро Танька к тебе придет.

Вышли на улицу.

– Женьк, а как, правда, у Вовки все нормально?

– Вестимо.

– Уж и надоели все эти твои шаблоны. Поговори нормально.

– А может, Вовка и прав.

– Что прав?

– Что самодовольство все это.

– Да он это не говорил.

– Ну мог сказать.

– Когда скажет, тогда и будешь обсуждать.

– И правда, я стесняюсь сделать замечание. Он бы сказал, что стеснительность – самодовольство, боишься в неловкую попасть ситуацию, боишься показать себя не с лучшей стороны.

– Ты много сказал. Всего не пойму, но, наверное, глупость. Давай зайдем в этот буфет. Есть хочу. – Зашли. – А тут можно и по стаканчику сухого. Возьмем?

– Вестимо. Ну, извини.

– Будьте добры, дайте, пожалуйста, два пирожка с мясом и, если не трудно, два стакана рислинга.

Сзади тихий и, наверное, пьяный голос:

– Слово в простоте не скажут: пожалуйста, будьте добры, если не трудно – обнаглели совсем.

Мишкин засмеялся. За столиком сидели два парня и тоже пили вино. Да ведь по виду разве скажешь, что за парни. Обычные, как миллионы вокруг. Мишкин снова засмеялся.

– Ты что смеешься?

– А ты не слыхал?

– Что? Нет. Ничего не слыхал.