Хирург

Крелин Юлий Зусманович

Мальчик долго глядел на могучесть и слушал громкие крики гиганта, старался вникнуть в смысл фраз, которыми соплеменники поносили его, – словесный вздор и мусор, который, если не хочешь необоснованного ожесточения, лучше не слушать, но мальчик специально долго слушал и, когда ожесточил свое сердце страхом достаточно, пошел к царю испросить себе разрешение на единоборство с титаном.

Сначала мальчика отговаривали, но он призывал в помощь рассказы о его успехах в борьбе со львами и медведями; ему говорили – твои руки созданы

для гуслей, а не для меча; он же говорил, что меч ему нужен лишь как подспорье, символ, атрибут; ему говорили – противник твой опытный и умный боец; он говорил, что опыт их старых боев только поможет ему справиться. То есть он говорил, что победить ему поможет, как теперь говорят, не консерватизм, а его новаторство.

Понимаешь, сынок?

Спел мальчик свою песню, положил кифару, или лиру, на землю и пошел навстречу закованному грозному бойцу.

А тот смеялся, глядя на мальчика, и плакал, что столь невелик и незначителен его противник. Мальчик же не пошел вперед, а остановился, взял камень, вложил его в воловьи жилы, привязанные к раздваивающейся в виде рогов ветке, оттянул камень, зажатый в кулаке, натянул жилы посильнее, как теперь резинки натягивают, прицелился, потом отпустил конец, зажатый в кулаке, камень полетел и впился в лоб врага.

Мальчик применил рогатку. Я не знаю, он ли ее придумал, возможно, что и он. Во всяком случае, как говорится в ученом мире, «в доступной мне литературе я раньше это не встречал».

Так появилось оружие, уничтожающее противника без личного общения, на расстоянии. Оно позволило с большей эффективностью переделывать воина противника, воина неприятеля в воина врага. Оно было первым звеном…

Мальчик не усомнился, не испугался, никто ему не сказал: что ж ты придумал! – и он никому не мог ответить: «Пустое! Разве вы не видите красоты торжества ума и механики!» Мальчик настолько еще не был образован.

Мальчик пел, играл, а потом опять воевал, стал царем и опять пел и играл. Родил другого царя, который известен в истории как самый мудрый человек того времени, – и никто ему не сказал: что ж ты придумал!

Мальчик все свои силы, знания, талант, образование – пока был мальчик – употребил на создание этой страшной игрушки.

Первой из страшных. И стал постарше, и воевал, воевал, воевал.

Но все таки под старость бывший мальчик как-то спел: «Зачем мятутся народы и племена замышляют тщетное?»

Но все это было уже под старость, сынок.

– Поэтому, сынок, я хочу (ты спрашиваешь, что было на собрании, я и говорю), чтобы ты учился, был образованным, умным, талантливым, и очень хотел бы видеть тебя врачом или учителем. В этих профессиях меньше, чем где бы то ни было, у тебя будет возможности сознательно приложить руку к чему-нибудь подобному. А не только думать об этом под старость. И не засыпай, даже если папа несет тебе какую-то лабуду, придя с родительского собрания.

– Слушай,

пап, а лук разве не был тогда? – Звонок.

– Ну, вот опять. Опять телефонный звонок.

* * *

– Слушаю.

– Женя? Здравствуй. Это Таня. Ты знаешь, какая вещь… Володька, правда, не велел тебе звонить, но я все равно… Минут сорок назад у него появились сильные боли в животе. Он лежит и прямо стонет. Бледный. Не посоветуешь, что делать?

– Съел, что ли, что?

– Говорит, нет. А дома что ел, так это все ели. Встал с дивана, и вдруг сразу появились сильные боли. А перед этим ничего не было. Сразу началось. Может, грелку?

– Рвоты, поноса не было?

– Ничего не было. Только боли сильные. Все сорок минут, как началось, так все время стонет. Ты же знаешь – он терпеливый.

– Все терпеливые, пока не болит. А что я могу сказать! Сейчас приеду.

– Да он орать будет, не разрешает и неотложку тоже.

– Ну ладно, ясно. Сейчас приеду. И действительно, еще неотложку вызывать!

– Ты извини, пожалуйста, но я просто не знаю, что мне делать. Орет просто, стонет.

– Сейчас буду, жди.

– Ну спасибо, Жень. Только ты учти, я ему ничего не скажу.

На такси – это быстро. И через пятнадцать минут он был уже там.

– Привет. Чего лежишь? Напился, что ли? «Шютка».

– Не до шюток что-то. Ты позвонила?

– Ничего я не звонила.

– Врешь.

– Перестань орать. Никто не звонил – в гости могу зайти, если рядом был? А что случилось? Заболел?

– Ну и правильно, что позвонила. Очень болит, Женька. Постоянно болит, а приступами усиливается. А сейчас рвота была.

– Ничего не жрал такого?

– Ой, не могу, Жень, больно. Ничего не сожрал. Болит здесь вот. Точно. И сразу началось. Вот точно здесь. И тошнит опять.

– А черт тебя знает. Ну-ка покажи?

– А может, пройдет? Зря позвонила. Ой, больно очень.

– Что ты кобенишься? Раз уж пришел – показывай.

– А ты выйди.

– Вот это?! А раньше штука эта была у тебя?

– Первый раз вижу. Ой, Жень, болит.

– Дай-ка пощупать.

– Ой-ой-ой! Больно жутко. Ты не сильно, паразит.

– А не сильно – не поймешь.

– Так больно очень.

– А мне за это деньги и платят, что больно делаю.

– «Шютка».

– Вот именно. А здесь?

– Здесь меньше.

– Впрочем, тут и щупать особенно не надо. Это, парень, грыжа у тебя ущемленная. Довели тебя твои упражнения гимнастические. Оперировать надо. Все от общей хилости.

– Иди ты. Ой-йой.

– Что, и так все время, с такой периодичностью? Приступы?

– Как часы.

– Короче, чего тянуть. Надо ехать.

– Куда? Может, подождем?

– Идиот. Маленький, что ли? Кишка омертвеет. Небось когда у Таньки был аппендицит – сразу погнал ведь. У тебя, что ли, раньше была грыжа? Никогда не говорил.