Хирург
Шрифт:
– Да не у меня. У вас. В вверенной вам больнице гардеробщица – хуже надзирателя, капо из концлагеря. Она ж ведь ни одного посетителя не пропустит, чтоб не облаять. Больные сидят в посетительской – орет, почему долго. Ей-то что! Разрешено – пусть сидят. Никому ничего не объяснит – сразу орать, сразу крик. Есть же какие-то правила. И, как всегда, любое хамство имеет свою логику, свою правду. Если с точки зрения разума и целесообразности – то хамить можно. Она ж за порядок! Приструните вы ее. Или выгоните. Напишите ей сорок седьмую в трудовую книжку.
– Какой
– Ну ладно, не сорок седьмую. Все равно пусть убирается. И так забот хватает, а тут еще эти помогают.
– Убрать. Больно быстр. С врачей начинать. Врачи ведут себя с ними, как большие начальники, а у этих возможность проявить себя начальниками только над больными да родственниками их.
– Но ведь страшное дело, когда она при исполнении служебных обязанностей. Ведь ее нельзя оставлять.
– Ты не торопись. А у тебя замена есть? Где я возьму? В санитарки никто не идет. У меня восемь санитарок работают после отбытия срока. Где я тебе возьму. А девчонки не идут.
– Платите больше.
– Дурак ты, Мишкин. Я, что ли, плачу. Да и не в этом дело. она иногда может больше тебя получить. Я им могу сверхурочные выписать, а тебе нет. И две ставки легко дам. И еще они имеют то, что не имеешь ты. У них больше.
– Так и должно быть. Вы же сами попрекаете меня моральным удовлетворением.
– Недавно приходила девочка. Говорит, пошла бы в санитарки, если в трудовую книжку ей этого не напишут. Почему-то считается зазорным.
– Классы отменены и всякий труд считается почетным. Где ж ваше идейно политическое воспитание? Воспитайте. Молодым везде у нас дорога.
– Кстати, классы не отменены. На занятия надо ходить. Можно ерничать, а можно думать. Сейчас, кстати, время думать. Я ее взяла и в трудовую книжку написала «медсестра без образования».
– А не влетит?
– Не должно. А там посмотрим.
– Вот и поставьте ее в гардероб.
– Да у меня в терапии ни одной сапитарки нет.
– Но все равно нельзя ее оставлять в раздевалке. Выгоните вы ее.
– Ну хорошо, выгонишь ты ее. Она перейдет дорогу, устроится санитаркой в детской больнице.
– Там она тише будет.
– Наоборот. Она ж поймет: «Выгнали меня – а я вот вам».
– Значит, сорок седьмую пишите.
– Озверел. Кстати, и с этим возьмут – санитарок нет. Я вот что сделаю. Я ее переведу в приемное отделение, а в раздевалку у меня бабушка есть на временную работу. А дальше видно будет.
– В приемное. Там пьяные поступают – знаете, как она их заведет. Там иногда привезут пьяного тихого. А они, в приемном, как начнут: «Пьянь, сволочь, нажрался» – и все. Пока врач придет, уж там цирк. Вы бы с ней поговорили с позиций разумного эгоизма. Мол, сама попадет в больницу…
– Чудак… А как те дети, которые орут на стариков родителей, чтобы сдох там, да еще
– Вот и моя санитарка. Черт ее в палату занес. Я аж морду сначала хотел набить…
– А что случилось?
– А потом поговорил. Говорю, а если вы вот так же… Притихла.
– Когда? Что у тебя там?
– Сегодня утром она…
– Сегодня утром!.. Ну силен ты, Мишкин. Ну чистая пехота. Сегодня утром только – а ты уже «притихла». Еще посмотрим. А что она сделала?
– Больная позвонила, что-то попросила. Сестры не было. Дверь открыта была. Она увидела санитарку, попросила принести что-то. А та ей: «А ты рупь плати каждый день. Ведь за раковой кто ж так будет ухаживать». – Марина Васильевна схватилась за голову и даже застонала. – Хорошо, больная верующая, так только про священника говорит, для нее это не оказалось трагедией. Я пошел к санитарке. Говорю, а если бы вы так лежали и вам бы так сказали. А она, видите ли, за «рупь» извиняется. Я говорю, Бог с ним, с рублем, про рак-то зачем. А она дурочку неграмотную строит: «Не буду, милок, не буду больше». Ведь звала всегда по имени-отчеству, а тут сразу – милок. Но притихла.
– Зина, что ли?
– Она.
– Притихла. С ней это, Женя, не в первый раз. Вот ее я выгоню. Пусть устраивается как знает, но к больнице ее подпускать нельзя. Вот ей влеплю сорок седьмую. Я уж ее и в поликлинику переводила. А ведь как у нас прорыв, так она снова здесь. Нет, нет, с глаз ее долой.
Марина Васильевна позвонила и велела срочно прислать ей старшую операционную сестру и Зину.
Пришла старшая.
– А где Зина?
– Она занята, Марина Васильевна.
– Как это занята, когда главный врач вызывает, что за…
– Операция идет, Марина Васильевна.
Я наклонился и прошептал Марине Васильевне:
– Сначала вы кричите, а потом и они.
– Это правильно, – отшепнулась она, – согласна. – И громче: – Люда, она сегодня работает последний день. Выгоняю по сорок седьмой статье.
– Марина Васильевна! Ну плохо, что сказала. Мы уж все ее ругали, но у меня в операционной никого нет. Все девочки и так занимаются санитарской работой. И полы моют, и белье таскают в прачечную. Им же не платят. Еще и Зину гоните.
– Ты брось. Все, что можно, я плачу. Я вместо санитарок лишние ставки сестрам даю. Так?
– Верно. Но это же меньше людей получается.
– Управитесь. Но Зина здесь больше работать не будет.
– Марина Васильевна!
– Никаких «Марина Васильевна», человек в больнице сказал больному, что у него рак. Достаточно даже того, что деньги вымогал, а уж… Все, разговор окончен, Люда.
– А как мне работать?
– Как хочешь.
– Тогда и я подам заявление об уходе.
– Жду до пяти часов твое заявление. Иди. Уже я схватился за голову: