Хирург
Шрифт:
– Я и не знал раньше. Не могу, Женька, больше. Болит очень.
– Ну, поехали. Как – «Скорую» вызовем или сумеешь на такси ко мне? Дойдешь до машины?
– Конечно, дойду.
Еще через полтора часа Володька уже лежал на столе, а Мишкин, помытый, в стерильном халате, стоял рядом.
– Женя, ты как, наркоз общий дашь или заморозишь?
– На кой наркоз. И так больно не будет. Если вдруг больно – скажешь, дадим наркоз. Болит сейчас? После укола не меньше?
– Может, самую малость меньше.
– Ладно, давайте
– Сейчас нет. Отошло. Жень, а может, не надо оперировать, а? Прошло вроде. Давай лучше: ты мне укольчик – я тебе комплиментик. И разойдемся друзьями.
– Молчи, дурак, за умного сойдешь. Я ж заморозил. Ты как ребенок. Сейчас глубже уколю – опять чуть больно будет… Сейчас как? Не больно?.. Ну хорошо… Подавай, лапонька, подавай. Сама смотри. Ты думаешь, если мой друг, то и помогать не надо… Вытри здесь. Ага. Ты на работе был сегодня, Володя?
– Был. А что?
– Не болело на работе?
– Нет. Не болело. А ты сейчас что делаешь?
– Что делаю! Оперирую. Лежи молчи.
– Сам же вопросы задаешь. А посмотреть нельзя?
– Вот подумай, чуть легче стало, сразу и смотреть надо, и склочничать. Лежи и не рыпайся. Сейчас я тебе, парень, за все выдам. Отыграюсь. Держи вот это.
– Это уж точно, отыграешься. Ой! Ты что?! Отыгрываться начал?
– А что? Болит?
– Нет. Но неприятно. Ты что хочешь, чтоб я еще псалмы радости тебе тут пел?
– Спой. А что! Не болит? – не болит. Морфий тебе вкололи? – вкололи. Лежи себе и пой. Или спи.
– Так ты ж треплешься – спать не даешь.
– Дай-ка обложиться, салфетки. Больше. Кишка ущемилась. Зараза.
– Чего? Чего там?
– Лежи, не мешай. Сейчас рассечем кольцо – на душе спокойней станет. Легче. Кишка вроде ничего.
– Это тебе спокойней станет или мне легче? Ты о ком заботишься?
– Что мне о тебе заботиться. Ты же сейчас тунеядец, тебя хоть высылай за безделье. Кишка хорошая совсем. Опускаю ее. Всего часа два-три прошло.
– Ты чего молчишь, Володька?
– Ты же сам сказал – спи. А теперь не даешь.
– Пардону прошу.
– А там как у вас, или у меня, уж не знаю, – все в порядке?
– Да, да. Главное уже сделали.
– Действительно надо было оперировать?
– А то?! Диагностика, милый, с точным прицелом в яблочко. Это тебе не твои йоги.
– Пижон ты, Женька. Я же всегда говорил, хоть и не видел, что на операциях ты наверняка пижонишь. Раньше подозревал, а теперь вижу точно.
– Опьянел ты, любезнейший, от морфия. Молчал бы лучше.
– А что! Не болит, лежу в приятном обществе – почему не поговорить. А ты норовишь быть первым на деревне, оттого и из клиники ушел. Ну и видок у тебя, Жень, между прочим. Посмотри на себя в зеркало.
– А что ты там видишь? Колпак да маску. Какой вид ты там, разглядел? А насчет клиники –
– Ну извини. А вид у тебя такой, какой ты есть на самом деле.
– Ну-ка помолчи немного. Здесь мне тупфером отведи. Вот так. А то не проткнуть бы ненароком.
– Чего, чего? Что у вас там?
– Опять чего! Лежи ты спокойно. Мы на работе, и у нас есть о чем поговорить и без тебя. Иглу, что ли, взять покруче?
– Ну скажи же, длинный. Мне же интересно.
– Ну заткнись. Прошу же тебя, как человека.
– А ты со всеми так на операциях или только с друзьями?
– Полежишь в отделении, выяснишь.
– Ну не подонок?!
– Замолчи, пьяница, пропойца. От одного укола как захмелел! Оскорбляешь во время исполнения служебных обязанностей.
– Во-первых, у тебя сейчас не рабочее время. Ты сюда приехал – и это твое личное, а не служебное и время и дело.
– Не мое служебное. А ты бы тогда Филла попросил на той же дружеской основе. Опять чуть-чуть помолчи.
– Молчу опять. Совсем не больно. Но ты совершенно неестественно себя ведешь.
– По-ошел опять. Во-первых, операция – это вообще неестественное занятие. А во-вторых, ты думаешь, естественно мне оперировать тебя?
– А ты и хирургию, наверное, выбрал, чтоб рисоваться можно было. А? Перед бабами.
– Володя, после расскажешь все, что хочешь. А сейчас все.
– Знаешь, Жень, кол мне на голове теши, но можно вести себя иначе. Скажем, интеллигентней. Скажем, не кричать на больных, на сестер. Есть у тебя стремление рисоваться, как подонку. Мне обидно, что ты становишься на один уровень с твоим бывшим шефом, судя по твоим рассказам о нем.
Мишкин наклонился, задвинул голову за занавеску, отделяющую мир оперируемого от оператора, и прошептал в ухо прямо: «Володька, мы не одни. Я на работе. А то наркоз дам. Ты ж совсем пьян, алкаш».
Некоторое время операция шла в молчании.
– Тебе не больно?
– Как тебе сказать. Радостного не много, но терпеть можно. Тебе-то что? Ты делай свое дело. Остальное тебя не заботит все равно.
– Ты думаешь, что если ты сейчас страдаешь, то все тебе можно? Тоже ведь гусь не из последних. Лежишь и судишь с пьедестала. Откуда у тебя такое высокомерие? Черт! Здесь плохо зашили.
– Не расслышал последнее.
– Последнее и не тебе. Дай еще такую иголку с ниткой. Перешью.
– Я ж не слышу, Женя. Мне же тоже интересно.
– Перебьешься.
– А все-таки я сейчас страдаемое – говори со мной деликатней.
– Дай нам работать. Совсем опьянел. Ей-Богу, я сейчас дам наркоз. Чтоб я еще когда-нибудь оперировал близких. Ни за что! Он же, негодяй, не боится меня. Я для него не хирург.
– Это мне, что ли, наркоз? Мне ж не больно. Я против. Просто тебе, как и всегда впрочем, неприятно слушать замечания в твой адрес. И вообще, то-се, пятое-десятое.