Хирург
Шрифт:
Мест было много. Он сел. И снова стал думать обо всем понемногу. Потом заурчал: «…и неясно прохожим в этот день непогожий, отчего я веселый такой. Я играю на гармошке…»
Галя встретила его в дверях. Помогла раздеться. Пиджак повесила в шкаф. Сашка лежал на диване. Приветствовал отца с юношеским, вернее, с детским полухамским самомнением и покровительственным пренебрежением:
– Привет. Ну как там твои умирающие габонцы, Швейцер?
– Этим не шутят. У меня тяжелая девочка лежит, которой ты и в подметки не годишься.
– А ты кому
– Что ты хамишь с ходу?!
– А что ты приходишь с видом умученного святого? Сам выбрал себе свой путь.
– У тебя что – двойка, что ли?
– Проницателен больно. Насквозь видишь – тебе в рентгенологи надо, а не в хирурги. И платят больше.
Сначала Галя молча накрывала на стол.
Затем одновременно стала наблюдать за лицами своих мужиков.
Потом молча села.
Наконец, при последних словах сына, включилась и она:
– Как ты с отцом разговариваешь? Ты только представь себе, каково ему сейчас. Ты же знаешь! Ты только попытайся понять его работу. Дурачок!
– Ты умная. Понять его работу!
Саша, по видимому, в работе отца тоже видел в основном моральное удовлетворение. И потом Саша, как мог, оправдывался.
– И шутки твои – не твои. И насчет рентгенолога, и насчет его оплаты. Видишь, Женя, при нем еще многое нельзя говорить. Переоцениваем его.
Сашка повернулся, продолжая лежать, показал им свою полную оппозиции спину, приставил к стене «Швейцера» из серии «Жизнь замечательных людей» и стал читать или делать вид, что читает.
Галя ушла на кухню. Из коридора послышалась ругань в соседней семье. «И что они не поделят? Каждый день ругань. И чего люди столько ругаются… – Мишкин опять стал мечтать, если только мысли эти можно назвать мечтою. Просто они у него плыли в голове в ритме мечты. – Не более того – ругаются. И я чего напал на Сашку? Хотя это он на меня напал. Но у него возраст. И нечего серьезно к этому относиться. Наверно, в этом возрасте часто рвется контакт между детьми и родителями. И уж потом на всю жизнь. Надо сдержаннее быть. Надо не ругать, а объяснять, наверное. Вот дети, конечно, критерий полноты и правильности жизни родителей. Конечно, это так. Если Сашка окажется нулем или ниже, это значит – я был нулем. А все, что есть, только кажется. И я в этом возрасте был тяжкий крест своим старикам. Где-то во мне, наверное, истоки Сашкиного хамства».
Галя пришла из кухни, и он попытался было есть. Казалось, есть хотелось, а начал, и не пошло.
В это время позвонила Нина, сказала, что привезет завтра антибиотики, и попросила дать ей анестезиологическую карту «того больного, с травмой черепной. Я дам ее одному здесь, в институте, в диссертацию его она годится». Договорились на завтра после работы. Мишкин вернулся в комнату.
– А острого ничего нет?
– Нет, Женечка, не купила.
– Ну вот. Всегда так. Не могла в магазин сбегать. Ты же знаешь, я люблю острое. – Мишкин отпихнул тарелку.
– Жень, но когда же я могла успеть?
– Ты же знаешь, что острое для меня важнее хлеба. Обошлись бы без хлеба. И сладкого, конечно, нет ничего?
– И сладкого нет. – У Гали в глазах появились слезы, и она отвернулась к шкафу.
Сашка продолжал читать.
Мишкин посмотрел сначала на сына, затем на Галю, потом в окно, наконец встал.
«Потом поем». Прошелся по комнате. Галя возилась в шкафу. Сашка продолжал читать. В коридор не выйдешь – ругаются соседи. Здесь ходить – места мало. Но он ходил. Семь шагов – разворот. Семь шагов – разворот. Семь шагов… и так далее.
– Саш, сходил бы купил конфет, а?
– Ну вот! То почему мало читаешь – то иди в магазин. Я…
– А, ладно. – Мишкин махнул рукой и лег на тахту. Впечатление, что заснул он еще на пути к подушке.
После Галя пыталась его разбудить, чтоб разделся на ночь. Ничего не вышло. Не проснулся даже позвонить поздно вечером в больницу.
Почему-то на дежурстве просыпаешься за секунду до того, как сестра войдет тебя будить. Еще ничего не слышно, еще никого нет, еще никто к тебе не обратился, а уже что-то почему-то тебя поднимает. Как собака, которая чувствует землетрясение чуть раньше появления понятных нам симптомов.
Мишкин проснулся не на дежурстве, а у себя дома. Посмотрел на часы. Без четверти пять. Обнаружил себя в одежде. Это не редкость – удивить его это не могло. И тут же раздался звонок в дверь. Побежал к двери. Из своей комнаты заворчала соседка. Она, наверное, тоже, как собака, чувствует землетрясение.
– Кто?
– Простите, пожалуйста. У вас тут доктор живет? Откройте, пожалуйста.
Открыл. В дверях стояла женщина в халате. Она должна бы удивиться, что доктор одет. Но она не обратила внимания. В глазах у нее ужас.
– Простите, пожалуйста. Не поглядите вы моего мужа? У него был припадок какой-то с судорогами, а потом замолчал… Уже минут тридцать молчит… – Она продолжала что-то говорить.
– Я сейчас. Трубку возьму. – И побежал в комнату. Галя тоже проснулась.
– Я сейчас приду. К соседям. Просят.
– Если я нужна буду, скажи. Приду.
– Ладно.
Когда он подошел к постели – сосед был мертв. И уже давно. Как сказать? Он держался за пульс. Стал слушать сердце. Хотя слушать уже было нечего – он думал, как сказать. В коридоре металась жена.
Мишкин вышел и сказал: «Надо вызвать неотложку. У меня нет шприца, лекарств». Жена кинулась к телефону. А он стал ходить по коридору. Закурил. Вдова вызвала неотложку. Он продолжал оставаться в коридоре, надеясь, что соседка поймет – не может же врач оставить больного и ходить с сигаретой по коридору.
Не может же он бросить больного. Он ходил, курил. Она металась рядом. Потом надела пальто: «Пойду встречу. Чтоб не искали».
– Дойдут сами. Не торопитесь. – Нет, нет. Долго искать будут.