Хирург
Шрифт:
Анестезиолог. А специальных подставок подкатов с колесиками нет?
Сестра. Сколько раз ездили в магазин – их все нет и нет.
Анестезиолог (засмеялась). Узнаю нашу неуклонную систему практического здравоохранения. Система осечек не дает. А в институтах, в академической системе, и кроватей функциональных полно и подкаты есть.
Тут и я включился:
– Доктор, а у вас нельзя чем-нибудь поживиться? Какими-нибудь лекарствами дефицитными для нас, например.
Анестезиолог. Надо посмотреть, чего у вас нет.
Я. Ну, вы кончайте заниматься больным,
– Сейчас иду. Идите. Я иду следом.
Определенно хорошая девочка. Зачем ей работать в ожидании трупа? Пусть бы к нам приходила. Там она научный сотрудник, – получает больше. Жаль.
Анестезиолог. Что вы стоите, Евгений Львович? Раздевайтесь, пойдем в ординаторскую.
Я. Да, идем. Как вы думаете, Лев Павлович, – убывают силы хирурга во время операции или увеличиваются?
Агейкин. Смотря на что. (Хихикает.)
Я. Так и я могу ответить. (Агейкин хихикает.)
Агейкин. А вот в институте одну работенку делают. Определяют степень вредности хирургической работы.
Я. Хирработы.
Агейкин. Что, что?
Я не стал повторять.
– Ну и что?
Агейкин. Обвешали хирурга во время операции всякими датчиками, как космонавта, и стали наблюдать за кардиограммой и давлением. Резекция желудка была. Когда лигатура с артерии сорвалась, на кардиограмме предынфарктное состояние, а давление свыше двухсот. Перевязал – и все в норму вошло. Представляю, сколько раз за операцию. И сброс веса за операцию – три кэгэ.
Я сказал, что, сколько ни взвешивался до и после операции, вес сохранялся. «Но это-то ладно, ты скажи – за вредность начнут платить рублей пятнадцать – тридцать, хоть десятку, как за степень, или нет?»
Этого он, конечно, не знал, а всякие легенды собирает по сусекам. Я опять пошел к больному. А он мне: «Да пойдемте, Евгений Львович. Запишем лучше. Прав Онисов – уникум вы. Чего опять пошли?»
Небось, сам и не знает, что такое «уникум». Наверное, думает, что «идиот».
Я. Может, сам запишешь? Чего там особенного. А наркоз лапонька запишет.
– Нет, тут сложно. Я боюсь. Давайте вместе.
– Ну ладно. Я пошел к анестезиологу. Больной совсем хорош. Дай-то Бог. «Я играю на гармошке у прохожих на виду: к сожаленью, день рожденья только раз в году».
Мы не успели с ней договориться, чем бы они могли нам помочь, решили созвониться, потому что им пришлось срочно уезжать. Где-то им снова замаячила почка с третьей группой крови.
А футбол я так и прозевал. Да и вообще было уже два часа ночи. Гале я позвонить не мог – квартира-то общая, но она, говорят, звонила, и ей все рассказали.
После операции позвонил начальник техники безопасности. Я его успокоил.
Потом позвонила жена. Тоже успокоил.
А потом стал записывать.
А потом я изрядно объел дежурных. Впрочем, и они тоже ели. А около пяти легли спать. До половины восьмого можно поспать.
Но около шести опять позвонил этот, из техники безопасности. Разбудил. Все испортил. А так спать хотелось.
А скоро уж и рабочий
На утренней пятиминутке я рассказал об этой травме. Потом все пошли его смотреть. Днем позвонила анестезиолог – справлялась, как Вася. Мы, конечно, могли все по телефону обговорить. Сказала, что посмотрит нужные лекарства у себя и чтоб я ей потом позвонил.
И пошла работа. В первый день Вася был очень тяжелый. На третий день Вася потерял сознание. А потом все прошло, а что это было, мы так и не поняли. А помню, как он пошел по коридору первый раз. Его вели жена и наша сестра. Он очень быстро поправлялся. Сфотографировали его. Сфотографировали рентгеновские снимки. Травматологи решили показать его на своем обществе.
Но что нас серьезно угнетало – это безвременные звонки начальника департамента техники безопасности. Он звонил ночью, днем, утром. Врачи ругались. Он будил, иногда сразу, как только врачи засыпали под утро, после какой-нибудь тяжелой операции. Иногда создавалось впечатление, что ему сообщали, мол, легли, можно звонить, и тогда он начинал звонить. Он нашел мой домашний телефон и позвонил как-то поздно очень – его обругала соседка, а мне пришлось извиняться. Соседка не ругалась, а я не извинялся, когда звонили из больницы. А это так, не больница. Он звонил даже Марине Васильевне домой.
В ординаторской по телефону первый его обругал, конечно, Агейкин, которого он разбудил около четырех утра. Потом Онисов. Опять мне пришлось извиняться. В конце концов, и его судьба решается. И увольнение может быть, и суд. А тот-то, на участке которого случилось несчастье, снова запил, лечение насмарку, уволили поначалу за пьянку, а дальше уже все от Васи зависит. Сейчас начальник звонит только мне. Не звонить уже не может. И я каждый раз иду к телефону. Жалко его мне. Ну, не каждый раз. Иногда я отмахиваюсь, прошу сказать, что меня нет. Короче, жизнь идет, Вася поправляется.
– Евгений Львович, вас к телефону.
– Я слушаю.
– Евгений Львович, здравствуйте. С вами говорит анестезиолог из «пересадки органов». Помните?
– Конечно. Здравствуйте, здравствуйте.
– Евгений Львович, я вам достала и лекарства, которых у вас нет, и трубки трахеотомические – вы жаловались, что у вас плохие.
– Большое спасибо. А как это практически получить?
– Вы к половине пятого подойдите к вашей автобусной остановке, а я подъеду, у меня машина.
– Да мне неудобно, мало того, что вы нас облагодетельствовали, так еще с…
– Ну ладно, ладно. Я ж говорю, у меня машина. Договорились? Да? Все. – И гудки в трубке.
Я встал, потянулся, почесал затылок. Поглядел на шкаф – пыли на нем!
– Обещали мне достать сегодня…
В половине пятого я уже стоял на автобусной остановке. Подъехала машина.
– Уж не знаю, Евгений Львович, поместитесь ли вы в эту машину.
Я и в «Запорожце» помещался, а уж в «Жигулях» и вовсе устроился крайне комфортно.
– Поехали. Вон сзади лежат вам ваши бебехи, Евгений Львович, я существенно моложе вас, простите, так что зовите меня, пожалуйста, просто Ниной.