Хирург
Шрифт:
Все кричали, спрашивали: «Где же ваши записи?! Что вы нам ссылаетесь на лечение! Ваше лечение – это ваше личное дело. Вы покажите запись о вашем лечении – это уже дело будет наше, общее, государственное. Мы студентов учим с колыбели: пишите, пишите – это ваш единственный юридический документ. Не словам верят, а документам. Пишите и помните, что за вашей спиной стоит прокурор. Где ваши документы? Что вы покажете прокурору?» Инстанции шумели, бушевали, угрожали. Инстанции-то никогда не верят. И действительно, вдруг я за деньги дал больничный лист, вдруг я по
А я ведь врач! Смешно. Потом все же дали право главному врачу решать и казнить в рамках больницы до суда. «А уж после суда нам (инстанциям-то есть) делать будет нечего и решать незачем».
Так и решили.
Марина Васильевна шумела и орала на меня по другому. Она не плакала, но в крике ее я слышал слезы.
– Что ж ты наделал! Ведь сейчас плевать на все твои операции, на уровень смертности, на успехи твои, наши. Засудят! Будь что будет… Сколько я тебе говорила, предупреждала… Дам сейчас в приказе строгий выговор, и будем ждать, что скажет следствие.
Дали выговор, район утвердил. Главная сказала: какой фельдшер! А оперировать кто будет? Только после суда. Ну район и утвердил. Я работал. Там еще бабушка надвое сказала, а я пока оперировал. А больше я ничего не умею. Говорят, и на лесоповале для хирурга работка найдется.
Я продолжал оперировать. Я продолжал жить, как всегда.
Наконец вызвали к следователю. История болезни и заключение медицинской экспертизы уже были у него.
– Садитесь. Курите?
Господи, как в анекдоте. А сейчас он скажет: «Ну что, молчать будем или рассказывать сами станете». Нет. Он про другое:
– Лечение ваше правильное. Эксперт мне сказала, что вы сделали больше, чем возможно. И даже сказала: посмотреть бы мне на этих ребят. За что-то вы ей понравились.
Я мычал. А что мне сказать. Следователь продолжал:
– А как вы думаете, почему столь резкое заявление от завода? Вы что, с ними ругались?
– Нет. Все было хорошо. Сгоряча, наверное. Ведь в тот же день заявление пошло. Да и не знали, как с больничным поступить. Такого у них, наверное, не было.
– Угу. Может. Может. Нет, доктор. Шкуру свою спасают. За эту штуку техника безопасности должна пойти под суд.
– Почему? Он же пьяный был. Это снимает с них, по моему, обвинения.
– Пьяный! Во-первых, нельзя пьяного до работы допускать. Во-вторых, надо смотреть, когда на пиле работают без экрана. И техник по безопасности пил-то с покойным.
– Так что ж, в тюрьму его, что ли?
– Не знаю. Может, условный срок дадут. И принудлечение от алкоголизма. Они хотели на вас спихнуть и на этом выехать.
– Но я ж действительно виноват. Больничный лист я неправильно выписал.
– Конечно, безобразие. За это выговор вам нужно дать. Премии лишить.
– Выговор есть, а премий у нас не бывает. Потом у меня нет амбулаторной карты, где записывают осмотры, консультации, назначения, рекомендации.
– А где она?
– Не завел, не писал. Лечил, смотрел, а не писал.
– Один смотрел?
– Нет, смотрели и другие доктора. Нам же было всем интересно. Кроме хирургов и травматологов еще и невропатолог смотрел… еще анестезиолог приезжал, который наркоз давал.
– А они подтвердят, что с вами смотрели?
– Естественно. Они ж смотрели.
– Тогда какое имеют значение ваши записи?!
– Но это ж единственный документ.
– Да что нам ваши документы. Свидетели есть? Есть. Экспертизы решение есть? Есть. Можем еще очные ставки провести. А бумага… знаете ли.
– А нам говорят, что вы словам не верите, только документам.
– Это только ваши инстанции решают по документам. Они незнакомы с элементарными нормами права. Все в этом отношении вы невоспитанны и безграмотны. Если хотите найти правду – не в бюрократическо чиновничьих инстанциях ищите, а в суде. Мы на страже законов, а не ваших циркуляров. Все дела против врачей не жизнь создает, а, по существу, сами же врачи, другие. Если ваши медицинские инстанции нам не мешают, мы всегда строго придерживаемся буквы закона.
– Буквы или духа? – глупо спросил я, поскольку не знал, что говорить.
– Конечно, прежде всего, буквы закона. Дух, знаете ли, все могут понимать по-разному… – усмехнулся. – В законе важна буква. А инстанции ваши сначала напишут циркуляр, а потом гоняются за духом инструкции. И вот результат. Хирургам портят нервы.
Так вот у меня и остался только выговор. И про клятву меня следователь не спрашивал.
Ему важна была буква. Буква и цифра.
Позвонил, сказал анестезиологу – она ведь тоже участник эпопеи этой.
ЗАПИСЬ ШЕСТАЯ
– В основном я знаю. Вы, Евгений Львович, расскажите, как это произошло. Все-таки во врачебной семье.
– Она шесть дней, Захар Борисович, никому дома не говорила. Лишь на шестой день она сказала бабушке, и та привезла ее к нам.
– Как же она терпела?
– А Бог ее знает. Девочка чудная, терпеливая, вежливая. Очень рассудительная и, наконец, красивая. У меня все разрывается, когда я смотрю на нее. Ей-Богу, вот квартиру мне в районе обещают, отдал бы ее к черту – лишь бы поправилась. Это я виноват. Надо было сразу. А я сомневался, сомневался…
– Конечно. На шестой-то день поставь сразу диагноз! Засомневаешься. Шесть суток. Нет уж, вы, Евгений Львович, не зарывайтесь, больше чем надо не кайтесь. Это уж гордыня. А что на операции нашли?
– Сам аппендикс был как деревяшка – плотный, покрыт фибрином, на кончике маленькое отверстие. Купол слепой кишки тоже плотный. Вокруг инфильтрат, гной в центре и общий разлитой перитонит.
– И что сделали?
– Отросток убрали. Как мог, залатал купол и подшил его к брюшине, а то ненадежно было. Потом часа два протирал, полоскал, промывал живот. Поставил дренажи в четырех местах. А теперь в вены лью все, что могу. Спасибо реаниматорам из центра. Возим кровь туда на анализы: солевой баланс наша лаборатория не определяет.