Гвардеец - Дороги Европы
Шрифт:
– Да я бы лучше застрелился!
Если порвать рубаху на груди, будет перебор. Ограничиваюсь пылающим взором. Ха, взор и впрямь пылающий, аж искры из глаз сыплются. Так мне засветили, что я теперь в темноте без свечки ходить могу: поставленного 'фонаря' на месяц хватит.
– Почему на спине рубцы от следов палаческих?
Ё-моё, если сейчас упомяну, как в Тайной канцелярии пытали, так на меня столько собак навешают! Это ж как клеймо на всю жизнь.
– В прошлом году произошло недоразумение. Оно выяснилось.
В детали я не пускаюсь, а следователи почему-то удовлетворены столь лаконичным
– Может ты из холопов беглых?
Скажи я настоящую правду, ты бы челюсть на пол уронил и до вечера поднимал. Из будущего мы, и холопы у нас есть, только по-другому называются: пролетариат с инженерно-техническими работниками, которым терять и впрямь нечего, кроме цепей да начальника, который как собака в будке гавкает, отрабатывая косточку от олигарха.
– Никак нет, я из курляндской шляхты. Моё родовое поместье находится возле Митавы.
И занимает территорию размером с носовой платочек. Но это не для протокола.
– Говори: о каком бунте али измене знаешь?
– Про бунт или измену ничего не знаю.
– Может, слышал, как персону и честь нашего величества кто-то словами злыми поносил?
– Не слышал!
– Так пошто ты 'Слово и дело' кликал, супостат этакий? Тут меня проняло:
– Потому что везу генерал-аншефу Ушакову важное донесение, а солдаты на таможне едва меня не убили. Донесение моё государственного характера, в чём оно заключается, рассказать не могу.
– Брешешь, скнипа! В заблуждение ввести хочешь.
На этом допрос резко прервался. Такого поворота следователь не ожидал. Он ушёл за инструкциями, а меня отправил в камеру.
Я долго не хотел полоскать фамилию Ушакова, полагая, что проблема решаема и без вмешательства столь высокопоставленной особы. К тому же тайному лучше всегда оставаться тайным. Если хочешь достичь высот, держи рот на замке. Высоким покровителям это всегда нравилось, а мне без волосатой руки орудовать сложно. Счётчик тикает, до переворота всё меньше времени, и больших успехов я пока не добился. Разве что помог организовать роту преторианцев, в надежде, что те не рискнут повернуть оружие против благодетелей. Но тут мне вспомнились гатчинские войска Павла Первого, которые не смогли защитить великого императора.
Нет, не всё я предусмотрел. Мятежники могут оказаться гораздо хитрее. И что тогда?
Может сподручней задушить гидру в зародыше? Мысль, конечно, интересная, но воплотить её сложно. По идее лучший вариант – спровоцировать переворот в тот момент, когда мятежники будут слишком самоуверенны и попадутся в предварительно расставленные ловушки. Повязать всех скопом, одиозным фигурам снести башку с плеч, а Елизавету, как самую главную…
Нет, в этом случае даже отправка в монастырь не подходит, а расправляться с отпрысками из венценосной семьёй гнусными методами не хочется.
Удивительно, но именно такие мысли приходили в мою голову, пока я валялся на соломе, устилавшей камеру. И хоть тело болело от побоев, думалось почему-то легко. Наверное, в подобное состояние впадают терзающие собственную плоть йоги. Ну его, хватит, а то мозги набекрень съедут.
Вечером допрос продолжился. Теперь вызвали всех пятерых. Сначала отлупили батогами, а потом предложили признаться в целом букете злокозненных намерений, направленных
Вот тогда я не выдержал по-настоящему и потребовал, чтобы меня поставили перед светлыми очами генерал-аншефа. Очень сильно потребовал.
Поскольку случилось это глубокой ночью, экстренно выдернутый на допрос заспанный майор разозлился ещё сильнее. Меня как следует отдубасили. Хорошо кожа стала дублённой, и я пострадал больше морально, чем физически. Чтобы меня изувечить надо постараться, а здешние умельцы спецам из Тайной Канцелярии в подмётки не годятся. Понятно, что больно и неприятно, но терпеть я научился, так что проглотил горечь обиды, пересилил болевые ощущения и с удвоенной энергией начал настаивать на встрече с генерал-аншефом.
– Будет он на тебя время тратить, пёс смердящий! – рявкнул майор.
Хлоп! Здоровенный кулак угодил мне в лицо. Вроде не в первый раз врезали, уже успел притерпеться, привыкнуть – если можно так выразиться, но сейчас меня аж затрясло. Остатки благоразумия испарились в два счёта. В порыве бешенства я так наподдал майору, что он пролетел метра два, пока не впечатался в стену.
Подскочили солдаты, повисли на плечах, сбили с ног, уволокли в камеру. Там я решил: всё, абзац котёнку. Теперь точно грохнут. Но, удивительное дело, эта выходка сослужила добрую службу. Или сработало настойчивое упоминание имени Ушакова. Провернулись шестерёнки сыскного механизма, кто-то хорошенько подумал и решил с огнём больше не играть.
Утром следующего дня меня посадили в лодку и под усиленной охраной повезли в Санкт-Петербург. Парней оставили в Кронштадте. Я справедливо полагал, что их могут свести в могилу, и пообещал выручить в максимально сжатые сроки.
– Только продержитесь! Ни в коем случае ничего не подписывайте, на себя не наговаривайте, – попросил я друзей, перед тем, как меня вывели из камеры.
Шпагу мне и не подумали возвращать, о деньгах, которые были у меня в момент задержания, никто даже и не заикнулся, как будто их и в природе не существовало. Но маточники снова никого не заинтересовали. Они по-прежнему оттягивали мои карманы. Судьба, подумал я.
Лодка причалила к набережной, оттуда мы направились пешком к Петропавловской крепости. Полоса везения продолжилась: моего давнего недруга Фалалеева сегодня не было на дежурстве. Конвоиры сдали меня под расписку незнакомому, но весьма предупредительному канцеляристу, которому хватило ума сообразить, что я действительно являюсь порученцем Ушакова.
– Кто ж вас так отделал, милостивый сударь? – произнёс чиновник, внимательно разглядывая мои синяки и шишки.
– Никто. Поскользнулся и упал, – хмуро пробурчал я, понимая, что развивать тему недавних побоев бессмысленно, тем более что в прошлом году сам сполна хлебнул в стенах этого почтенного заведения. Рубцы на спине остались до сих пор, а вежливый доктор Джон Кук обещал, что к старости мои кости будут предвещать погоду не хуже барометра.