Гусар
Шрифт:
— Стоять.
Захар замер, испуганно глядя на меня.
— Если ты, — я посмотрел ему прямо в глаза ледяным, не терпящим возражений взглядом, — посмеешь вмешаться и побежишь жаловаться, клянусь, я, поручик Бестужев-Рюмин, лично позабочусь о том, чтобы ты отправился доживать свой век в Сибирь. Ты меня понял?
Угроза подействовала. Захар замолчал, будто его ударили. Он смотрел на меня широко раскрытыми, полными отчаяния глазами, но больше не произнес ни слова.
Мы выехали из ворот, оставив за спиной окаменевшего от ужаса Захара
Молчание длилось недолго. Первым его нарушил, конечно же, Ржевский.
— А что, господа, скисли? — зычно крикнул он, поворачиваясь в седле. — У нас славная утренняя разминка, а у вас лица, будто вам долги к оплате предъявили! Ну-ка, Марцевич, расскажи, как ты вчера на балу чуть канделябр не снёс, пытаясь изобразить полонез!
Гусары, оправившись от первоначального, не самого радостного настроения, подхватили его тон. Они начали шутить, громко смеяться, травить байки. Их бравада была напускной, но она работала — напряжение понемногу спадало, сменяясь привычной гусарской удалью.
Я не участвовал в их веселье. Я ехал молча, глядя, как на востоке небо из свинцово-серого становится перламутровым, а затем по его краю разливается робкая, кроваво-красная полоса. Рассвет.
«Может, это мой последний рассвет…» — мысль была холодной и ясной, без страха, лишь с ноткой философской тоски.
Вся моя прошлая жизнь — Москва, блог, лайфхаки, подписчики — показалась вдруг далёким, нереальным сном. Единственной реальностью был этот холодный воздух, тяжёлая сабля у бедра и шесть поединков, ждущих меня впереди.
Меланхолия схлынула так же быстро, как и нахлынула, сменившись злой, холодной решимостью.
«А, к чёрту! Ни хрена. Всех порву».
Мы прибыли к Каменной Балке. Это было унылое, зажатое между двумя пологими холмами место, усыпанное серыми валунами. Идеальная декорация для убийства. Но картина, открывшаяся нашему взору, ошеломляла.
Поляков было не шесть, а целая толпа, человек тридцать. Они вели себя не как участники дуэли, а как зрители на ярмарочном представлении. На траве, в стороне от места поединка, были разложены скатерти. Слуги суетились, расставляя бутылки с вином и корзины с закусками — настоящий пикник.
Поляки громко смеялись, отпуская издевательские шутки в нашу сторону, которые эхом разносились по балке. Они были настолько уверены в исходе, что пришли насладиться зрелищем моей смерти.
— Смотрите, прибыли! Не проспал свою казнь!
— Эй, Бестужев, ты завещание написал? Могу одолжить перо!
— Угощайтесь, господа! После первого же поединка вашему поручику понадобится подкрепиться… на том свете!
Ржевский спешился, его лицо превратилось в каменную маску. Он, как мой секундант, направился к группе поляков. Я видел, как он подошел к высокомерному шляхтичу, очевидно, секунданту
В ответ раздался взрыв хохота.
— Примирение? — издевательски протянул поляк, смахивая с рукава несуществующую пылинку. — С этим… убийцей? Ваш поручик оскорбил честь шести благородных панов! Единственное примирение, которое его ждет, — это холодная сталь. Можете начинать, если готовы. Мы уже заждались представления.
Ржевский вернулся на нашу позицию, его лицо было мрачным.
— Они жаждут крови, граф. Примирение им не нужно.
— Так и думал, — спокойно ответил я, снимая плащ и отдавая его Марцевичу.
Затем шагнул вперед, на импровизированную дуэльную площадку. Мой противник, коренастый брюнет с тяжелой челюстью, уже ждал меня, поигрывая саблей. В его глазах горела тупая, бычья ярость. Он был уверен в своей силе.
Мы скрестили клинки.
Поединок начался без промедления. Поляк ринулся в яростную, сокрушительную атаку. Его сабля свистела в воздухе, нанося тяжелые, рубящие удары, рассчитанные на то, чтобы пробить любую защиту грубой силой. Он дрался как мясник, вкладывая в каждое движение всю свою мощь.
Но я был собран. Абсолютно. Я не пытался отвечать силой на силу. Моё тело, повинуясь инстинктам, которые я до сих пор не до конца понимал, двигалось легко и экономно. Я не блокировал его удары — я уклонялся от них, отводил их легкими, почти ленивыми движениями кисти. Его клинок снова и снова со звоном уходил в пустоту, а сам он тратил силы, все больше распаляясь от собственной беспомощности.
Он ревел от злости, бросаясь вперед, а я отступал, парировал, кружил вокруг него, как волк вокруг неуклюжего медведя. Я видел, как на его лбу выступил пот, как сбилось его дыхание. Он был на грани. И тогда я атаковал.
Это было одно-единственное, молниеносное движение. Я парировал его очередной выпад, но вместо того чтобы отступить, шагнул вперед, сокращая дистанцию. Мой клинок змеей скользнул вдоль его сабли, и прежде чем он успел среагировать, острие «Сокола» глубоко вошло в его правое плечо, у самой ключицы.
Глаза поляка расширились от шока и боли. Его сабля с грохотом упала на землю. Он захрипел, хватаясь за рану, из которой тут же хлынула кровь, пропитывая дорогой кафтан.
— Стойте! Довольно! — закричал его секундант, бросаясь к нам.
Бой был окончен. Я отступил на шаг, спокойно опустив саблю.
На поляну опустилась оглушительная тишина. Все, даже зрители-шляхтичи, смотрели на произошедшее с немым изумлением. Их уверенность в легкой победе рассыпалась в прах.
Однако шок быстро сменился яростью. Вместо того чтобы помочь своему раненому товарищу, они набросились на него с руганью.
— Позор! — крикнул кто-то.
— Слабак! Ты опозорил нас!
Казимир подошел к поверженному дуэлянту и с презрением посмотрел на него. Затем его полный яда взгляд впился в меня.