Гусар
Шрифт:
— Хватит бегать, Толян. Гусары не бегают.
Толик замер, его челюсть отвисла.
— Ты… ты в своем уме? Какие на хрен гусары? Они же тебя… посадят!
— Собирай юристов, — мой голос звучал ровно и тихо, но в этой тишине была сталь, от которой Толик невольно попятился. — Завтра мы идем к ним сами. Я признаю всё. Мы заплатим все штрафы и пени. Продадим квартиру, машину — всё, что потребуется. Я больше не буду жить, оглядываясь через плечо. Понимаешь?
Толик смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он видел знакомое лицо, но слышал чужой голос. Он не узнавал своего друга.
Прошло
В один из серых осенних дней, бесцельно бродя по городу, я наткнулся на старый книжный магазин. Что-то заставило меня войти внутрь. Меня окутал густой запах старой бумаги, пыли и кожаных переплетов. В тишине, нарушаемой лишь скрипом половиц, я бродил между высокими, уходящими в потолок стеллажами, сам не зная, что ищу.
И вдруг я увидел его. На потертом корешке тускло блестели золотые буквы: «История Лейб-гвардии Гусарского полка. 1801–1815 гг.».
Сердце пропустило удар, а затем бешено заколотилось. Руки сами потянулись к толстому, тяжелому тому. Я вынес его на свет, ощущая под пальцами прохладную, потрескавшуюся кожу переплета. Купив книгу, я не поехал домой. Я нашел пустую скамейку в ближайшем парке, под моросящим дождем, и с дрожащими руками открыл её.
Я листал пожелтевшие листы, вглядываясь в списки офицеров на 1812 год. Имена, имена, имена… И вдруг — знакомая фамилия.
« Ржевский, поручик — … отличился в арьергардных боях. Тяжело ранен шрапнелью в Бородинском сражении, но после излечения вернулся в строй. Одним из первых вошел в Париж в 1814 году в чине ротмистра…»
Я усмехнулся сквозь подступившие слезы. Ну конечно, Ржевский. Так я и знал, этого черта так просто не возьмешь! Я живо представил его, гогочущего на Елисейских Полях, с бутылкой шампанского в одной руке и с какой-нибудь французской графиней — в другой.
Я листал дальше, и сердце сжималось от каждого знакомого имени.
« Чаадаев, Пётр Яковлевич, поручик — … проявил храбрость при Бородино, участвовал во всех ключевых сражениях Заграничного похода. После войны вышел в отставку, посвятил себя философии. За свои „Философические письма“, критикующие действительность в России, высочайшим повелением был объявлен сумасшедшим…»
Вот уж ирония судьбы… Человек, так цеплявшийся за устав и порядок, в итоге был сломлен и унижен той самой системой, которую так рьяно защищал. Не за саблю, а за слово.
« Бороздин, Михаил Юрьевич, ротмистр — … командуя эскадроном, с отличием прошел всю войну. Дослужился до генеральских чинов, имел множество наград…» Просто и достойно. Кто-то должен был выжить и продолжить
« Орлов, поручик — … проявив незаурядную храбрость, присоединился к партизанскому отряду подполковника Давыдова. Убит в ходе дерзкой вылазки на тылы неприятеля осенью 1812 года…»
Орлов. Мёртв. Несмотря на всю нашу вражду, я почувствовал укол странной, горькой жалости. Он был заносчивым, язвительным, но он был храбрецом. И он пришел тогда, к Каменной Балке. За честь полка.
« Алексин, корнет — … прошел всю кампанию двенадцатого года. Геройски погиб в „Битве народов“ под Лейпцигом в 1813 году, ведя эскадрон в атаку…»
Мальчишка… Я вспомнил его восторженные, щенячьи глаза. Он так верил в меня. И погиб героем.
Имя командира я искал с особым трепетом.
« Давыдов, Евграф Владимирович, полковник — … командовал полком при Бородино, проявил исключительное мужество. В „Битве народов“ под Лейпцигом, в решающий момент сражения, лично повел полк в атаку на вражескую кавалерию. Был смертельно ранен…»
Полковник… Даже перед глазами встала его фигура — яростная, полная жизни, несгибаемая. Он тоже остался там, на поле боя.
Я читал об их судьбах, и для меня это были не сухие строчки истории. Это были вести о живых, настоящих друзьях, оплаченные их кровью. Наконец, с замиранием сердца, я нашел то, что искал.
« Бестужев-Рюмин, Пётр Алексеевич, поручик. Подавал большие надежды, был отмечен личным вниманием Государя Императора за проявленную смекалку и храбрость при раскрытии заговора в Вильно. Пропал без вести летом 1812 года при невыясненных обстоятельствах в окрестностях города…»
Пропал без вести. Призрак. Я стал призраком в их истории. Я перелистал всю книгу, вчитываясь в примечания, в сноски, ища хоть одно знакомое женское имя. Но там не было ни слова об Антонине. Её судьба осталась для меня тайной.
Я закрыл тяжелый том. Холодные капли дождя смешивались с чем-то горячим и соленым на моих щеках. Это было моё прощание. Прощание с братьями по оружию. С женщиной, которую я любил. С той частью моей души, что навсегда осталась там, в восемьсот двенадцатом.
Прошел еще год. Раннее утро. Я сидел в простом кафе на углу тихой московской улицы. Здесь пахло настоящим, крепко заваренным кофе и свежим хлебом. За окном просыпался город, но его суета казалась далекой, приглушенной толстым стеклом.
На экране ноутбука застыла последняя строчка главы: «…и в этой тишине, нарушаемой лишь фырканьем сотен коней, Ржевский повернулся ко мне и усмехнулся. Мы гвардия. И мы стоим друг за друга до конца».
Я откинулся на спинку потертого дивана, чувствуя приятную усталость. Я писал. Не очередной пост про «успешный успех» или гайд «Как правильно жить в кайф».
Я писал книгу. Историю о блогере, который случайно стал гусаром. Историю о чести, братстве и любви. Историю, которую я был обязан рассказать, чтобы они не превратились в сухие строчки в пыльном томе. Чтобы они жили.