Гусар
Шрифт:
— Не здесь, Казимир. И не так, — произнес он тихо, но с такой железной властностью, что молодой шляхтич вздрогнул. Глаза Седого, лишенные всякого тепла, впились в меня.
Я не успел ничего умного вставить в ответ, а поляки уже развернулись и растворились в темноте балкона, оставив меня наедине с леденящим ночным воздухом и неоформленной угрозой. «Нечто более интересное…» Это звучало как приговор, отложенный для более изощренного исполнения.
— Чёрт бы их всех побрал с их панскими выкрутасами! — раздался за спиной знакомый голос. Ржевский подошел, хмуро глядя вслед
Я повернулся, заставляя себя расслабиться, и усмехнулся. Внутри все сжималось от дурного предчувствия, но паника была роскошью, которую сейчас позволить себе не могу.
— Я? — фыркнул, делая вид, что поправляю манжеты. — Цел и невредим, поручик. Просто размышляю, что шампанское в зале, наверное, уже теплее парного молока. Негоже заставлять его ждать. И нет, не вызывал. Старичок увел его, как щенка. Интересно, кто такой этот седовласый пан…
— О, я уже выяснил. Это и есть сам князь Радзивил. — Ответил поручик.
Он вгляделся в мое лицо на секунду, затем его собственную физиономию озарила привычная бесшабашная ухмылка. Легкая тень ревности из-за танца с Катажиной, видимо, ушла, сменившись жаждой действия.
— А насчёт шампанского, друг мой, самая здравая мысль за весь вечер! К дьяволу поляков и их интриги! Мы — гвардия! А гвардия должна блистать! И пить!
С этими словами Ржевский подхватил меня под руку и потащил обратно в жаркий, шумный водоворот зала.
Мы действительно блистали. Наше возвращение стало сигналом к началу веселья. Нас тут же окружила плотная толпа гостей — мужчин, жаждущих услышать байки, и дам, привлеченных скандальной славой и только что продемонстрированной «победой» на танцполе.
— А вот и герои! — прогремел добродушный бас. Расталкивая толпу, к нам протиснулся тучный генерал, мундир которого сверкал огнями из-за большого количества орденов. — Позвольте, господа, лично засвидетельствовать свое почтение! Слыхал, слыхал я про вашу словесную дуэль, поручик Бестужев! Ну-ка, просветите, как вы этого зазнайку Орлова на место поставили? Говорят, стихами!
Мы оказались в эпицентре всеобщего внимания. Отступать было некуда, поэтому я сделал то, что у меня получалось лучше всего в этом теле — превратил историю в захватывающее шоу.
— Что вы, ваше превосходительство, — начал я со скромной улыбкой, тут же переходящей в озорную. — Просто господин Орлов был так уверен в остроте своей сабли, что совсем позабыл про остроту ума. Мне лишь пришлось ему об этом деликатно напомнить… в рифму, да с изяществом.
Я вкратце, с живыми жестами и самоиронией, пересказал историю поэтического баттла. Зал взорвался смехом и одобрительным гулом.
— А история с изменниками?! — не унимался кто-то сбоку. — Говорят, вы вшестером семерых вооруженных до зубов шляхтичей скрутили, как цыплят!
Тут я стал серьезнее. Я рассказал о ночной вылазке, но подал ее не как личный подвиг, а как гимн гусарскому братству, расписав, как храбро дрались Ржевский, как Марцевич прикрывал спину, как Алексин бился
— Нас было немного, — закончил я, обводя взглядом своих товарищей, чьи лица засияли от гордости, — но за спиной каждого из нас стояла вся мощь и честь нашего полка. И враг это почувствовал на своей шкуре.
Эффект был ошеломительным. Я не просто рассказал — я создал легенду. В глазах окружающих мы были нерушимыми братьями по оружию.
— За гвардию! За гусарское братство! — зычно провозгласил Ржевский, и нас завалили тостами. Шампанское лилось рекой.
В разгар всеобщего веселья, подогретый вином и всеобщим вниманием, Ржевский вскочил на стул, заставив звякнуть хрусталь на ближайшем столе.
— Господа! Минуту внимания! — заорал он, едва не потеряв равновесие. — Я хочу предложить тост за ту, чья красота сегодня затмевает все звезды и свечи в этом зале! За нашу прекрасную музу бала — панну Катажину Ожаровскую! Сударыня! Позвольте вашу туфельку! Чтобы выпить за ваше здоровье из этого… эээ… изысканного сосуда!
Катажина, смеясь и слегка смущаясь под взглядами всего зала, протянула ему свою атласную туфельку. Ржевский торжествующе наполнил ее до краев шампанским и… протянул не себе, а мне! В его глазах читался и вызов, и едва уловимая обида — я увел даму на танец, пришла пора расплачиваться.
Внутри меня все взбунтовалось. Пить из туфли?! Серьезно?! Это же верх дикости и антисанитарии!
К счастью, все оказалось гораздо проще. В туфельку Ржевский засунул фужер с вином и протянул ее мне.
Я взял «тару.» Взгляд встретился с глазами Катажины, в которых плясали смех, смущение и немой вопрос: «Справитесь, граф?». Я поклонился ей, потом — всему залу, подняв «сосуд» высоко.
— Господа! Мне приходилось пить из разных сосудов, — провозгласил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Из хрустальных бокалов, из кружек, из походной фляги… Но ни один из них, клянусь, не был столь прекрасен. За вас, сударыня! За красоту, вдохновляющую даже самых неуклюжих гусар на подвиги!
Я осушил туфельку одним махом, под бешеный рев однополчан и взрыв аплодисментов всего зала. Этот жест стал оглушительной кульминацией нашего триумфа.
Но даже в вихре шампанского, смеха и всеобщего обожания я не забывал об угрозе. Краем глаза видел, как из-за колонны за нами наблюдает князь Радзивилл. В его глазах больше не было ярости. Было холодное, змеиное любопытство хищника, оценивающего добычу. Он изучал меня.
Когда музыка смолкла на короткий перерыв, ко мне подошел сам граф Ожаровский. Его лицо было серьезным.
— Дорогой поручик, — тихо сказал он, отводя меня в относительно тихий угол. — Вы… произвели впечатление. Рад за вас. Искренне. Но я должен предостеречь. Берегитесь Радзивиллов. Их род древнее этих стен, а память — длиннее столетий. Обиды они не прощают. Особенно князь Доминик, — Ожаровский едва заметно кивнул в сторону седовласого поляка. — Он не просто мститель. Он игрок. И играет он в игры, где ставка — жизни. Ваша стычка — для него лишь досадная помеха в большой партии. Смотрите в оба, поручик. И смотрите не только вперед, но и за спину.