Гусар
Шрифт:
— Поручик Бестужев-Рюмин, Его Императорское Величество желает говорить с вами лично.
Все взгляды обратились на меня. Сердце бешено заколотилось. Следуя за генералом в сторону императора, я испытывал огромное облегчение.
Все закончилось. Закончилось лучше, чем можно было представить. И в этот момент меня пронзила новая, отчаянная мысль.
«Сейчас. Это мой единственный шанс. Я должен сказать ему. Предупредить о войне. О Наполеоне. Даже если меня сочтут сумасшедшим, я должен попытаться!»
Эта
И тут, на идеально ровном месте, мой сапог зацепился за небольшой, предательский камень, которого я не заметил. Я потерял равновесие, нелепо взмахнул руками и со всего размаху рухнул, ударяясь головой о другой острый камень, выступающий из брусчатки.
В глазах мелькнуло удивленное лицо Императора, а затем — полная, абсолютная темнота.
Эпилог
Темнота.
Густая, вязкая, абсолютная.
Первым вернулся звук — монотонный, назойливый писк, который сверлил мозг с методичностью полкового барабанщика. Что это? Сигнальный колокол? Странная птица?
Затем пришел запах. Не дым костра, не прелая листва, не терпкий пот коня после долгой скачки. Резкий, химический, стерильный запах спирта. Лазарет? Меня ранили? Последнее, что я помнил — удивленное лицо Императора и твердый, безжалостный камень…
Я попытался пошевелиться, но тело показалось чужим, ватным и неподъемным. Мышцы, привыкшие к ежедневным тренировкам и весу сабли, едва слушались. Что-то кололо тыльную сторону ладони.
Я с усилием разлепил веки.
Надо мной был идеально ровный белый потолок, по которому ползла трещина, похожая на карту неведомой реки. Безжизненный, мертвый свет лился от длинных стеклянных трубок. Рядом со мной на металлической стойке висел прозрачный мешок, из которого по тонкой трубке в мою руку капля за каплей сочилась бесцветная жидкость.
Инстинкт сработал раньше разума. Моя правая рука дернулась к бедру, пальцы привычно сжались, ища холодную, знакомую рукоять «Сокола». Но вместо нее я нащупал лишь тонкое, колючее больничное одеяло. Пустота. Там, где должна была быть моя сабля, моя честь, мое продолжение, была унизительная, звенящая пустота. И эта пустота была страшнее любого ранения.
Дверь палаты с грохотом распахнулась, и внутрь, сшибая все га своём пути, буквально влетел Толик. Осунувшийся, бледный, с всклокоченными волосами и красными от бессонницы глазами. От него пахло несвежей одеждой и дешевым кофе.
— Олежа! Ты очнулся! Господи, ты очнулся! — он бросился ко мне, спотыкаясь, схватил мою здоровую руку. Его собственная дрожала. — Живой! Я уж думал, всё…
Он говорил, и его слова, такие знакомые и в то же время абсолютно чужие, падали в мое сознание, не находя себе места.
— Ты в коме был! Три недели! В аэропорту поскользнулся, виском об колонну… Врачи говорили, шансов почти нет… Мы тут с ума сходили!
Я слушал его, но не слышал.
Я смотрел на родное лицо Толика, на пластиковую бутылку с водой на тумбочке, на проплывающие за окном машины — и понимал: всё. Кончилось.
Это не был сон.
Та жизнь была настоящей.
Но я вернулся.
И в груди вместо радости от спасения разливалась лишь одна безмерная, холодная, разрывающая душу тоска. Тоска по миру, где воздух пах свободой, а за честь платили кровью. Тоска по братьям, которых я оставил там, на том плацу. Тоска по женщине, которую я уже никогда не увижу.
Выписка из больницы ощущалась не как освобождение, а как ссылка. Через несколько дней я вернулся в свою шикарную квартиру в центре Москвы. Умный дом приветливо моргнул подсветкой, кондиционер выдохнул порцию идеально очищенного воздуха. Всё было стерильным, выверенным и невыносимо чужим.
Толик суетился вокруг, не умолкая ни на секунду. Его голос, обычно такой привычный, теперь казался неестественно громким на фоне той тишины, к которой я привык — тишины, нарушаемой лишь фырканьем коней и скрипом седел.
— … ты просто не представляешь, какая волна пошла! Хештег #ОлегЖиви вышел в топ! У нас миллион новых подписчиков, которые пришли на сочувствии! Мы это так монетизируем, Олежа, так монетизируем!
Он тыкал мне в лицо экраном смартфона, где мелькали соболезнующие посты и заплаканные эмодзи. А я смотрел на всё это и не чувствовал ничего. Абсолютно.
Мир, которым я так гордился, казался пародией на самого себя. Оглушительный рёв машин за панорамным окном резал слух после чистого пения птиц в саду Антонины. Яркий, агрессивный свет экрана смартфона вызывал приступ головной боли. Я сварил себе кофе — напиток получился горьким, с химическим привкусом, не идущим ни в какое сравнение с простым, обжигающим чаем из самовара.
Я открыл дверь гардеробной. На вешалках ровными рядами висели дизайнерские шмотки, стоившие целое состояние. Я взял в руки шелковую рубашку, ощутив её тонкую, почти невесомую ткань. Тряпка. Я вспомнил грубую, тяжелую шерсть алого гусарского доломана, вес серебряных шнуров на плече, надежность и честь, вшитые в каждый стежок. Моя прежняя жизнь, с её бесконечной погоней за хайпом и лайками, казалась не просто пустой и фальшивой — она казалась стыдной.
— Олежа, нам надо что-то делать с налоговой, — прервал мои размышления Толик, входя в комнату. Его лицо из восторженного стало озабоченным. — Пока ты тут лежал, они дело завели. Счета арестованы. Нам нужно бежать, как и договаривались. Сейчас последний шанс.
Старый Олег Лайфхакер вскочил бы, начал метаться по комнате, кричать, паниковать. Но вместо него на Толика посмотрел поручик Бестужев-Рюмин. Я медленно повернулся от гардероба. Моя спина была прямой, плечи расправлены. Я спокойно допил свой остывший кофе и поставил чашку на стол.