Гулящие люди
Шрифт:
– Знаю, потому шутя говорю. А ты сыщи мне чернил да перо.
– У причетника все есть! Столбунец бумаги надобен ли?
– Неси и бумагу! Ульяна пока рухледь приберет, я приду потом, – деньги тебе теперь даст!
– Ладно, ладно, иду!
Старик скоро вернулся, принес бумаги, чернил и хорошо очинённое гусиное перо.
– Песочницы, сынок, не сыскал, писанье пепелком зарой.
– Ладно и без песочницы!
Сенька сел к столу ближе, разложил бумагу и крупно, с росчерками, написал:
«Поди-кась… сам потюремщик, а святое имя помнит», подумал пономарь, покрестился, полез на колокольню. Когда взялся за веревки, то отнял руки и еще раз перекрестился: «Голубчики вы мои брякунцы, не чаял вас и увидать больше, да пронес бог грозу мимо…» – И зазвонил. Отзвонив, еще подумал: «С племяшкой помаюсь! Состряпаю, за причетника постою, сведу любиться… пожива тут есть… и не малая пожива… Птичке зерно, а нам каравай хлеба давай – зубы берут!»
В полдень пономарь отыскал на базаре рыбы той, о которой говорил всегда: «Эта дошла!»
Рыба воняла в помещении звонаря и в сенцах. В пристройку к Ульке дверь была заперта. Старик, жуя от удовольствия губами, перемыл рыбу, подсолил и посыпал мелко рубленным луком. Когда управился с рыбой, заглянул к Ульке. Увидав ее вдвоем с Сенькой, попятился, запер дверь и ушел со двора…
Сенька, уходя к Ульке из тюрьмы, прошел в воеводский двор. У ворот стояли два холопа из тех, что были с ними на грабеже,
– Вы, парни, обещались служить мне…
– Чего делать для тебя, Григорей? – Помним, от Домки спас!
– Малую службу вашу надо…
– Сполним и большую, коли укажешь!
– Запаситесь лодкой и, как лишь услышите звон к вечерне у Ильи-пророка, будьте на площади сзади поповских дворов у тына… Туда придет женка с сумой на плече, вы ту женку переправьте за Волгу, к дороге на Тверицкую слободу,
– Лодка будет, Григорей…
– На площадь придем…
– Когда вернетесь сюда и ежели Домка попросит вас ей в чем-либо помочь – помогите!
– И чудной твой приказ, но сполним!
– Знайте… – Сенька оглянулся кругом, сказал тихо: – Домка теперь за нас!
– Ведомо нам… Сергуньку с Ивашкой велела расковать, спустить, им наказала: «Во дворе воеводы не живите, а то опять закует!» Стрелецкий десятник нынче пришел в съезжую избу, на городных стрельцов кричал, спрашивал: «Куда закованные сошли?»
– Десятника того уберем…
– Ладно, Григорей, поможем!
– К ночи вернусь!
Улька горевала… Она плакала, кидалась Сеньке на шею, и от многой кручины по нем с ней началась падучая.
Улька билась на руках любимого. Сенька не дал ей колотиться о пол, подхватив, держал под простыней.
После припадка Улька присмирела. Не сразу вспомнила, почему тут сидит ее возлюбленный. Тихо плакала и вдруг сказала:
– А
– Увидимся… проберись в Москву, к Конону поди в Бронную. Живи у него – жди, приду…
– Ей-богу придешь, Сенюшко?
– Приду…
– Ой, убьют тебя!
– Не убьют… Уж тогда буду жить и работать для тебя только…
– Не стану плакать… буду тебя ждать…
– Работай и жди – приду я…
– Кои не померли, стариц сыщу… К Морозовой Федосье Прокопьевне буду ходить, ладно?
– Ладно, Уля, ходи!
В верхней каморке завозился старик, он скоро полез на колокольню. Сенька прислушался, сказал:
– В дорогу все есть?
– А как с узорочьем – тебе-то надо деньги?
– Бери все себе! Поцелуемся на расставанье… Помни! Радость великая будет, когда в Москве опять…
– Ой, и радость! Дай еще поцелую. Вот, вот, не забывай меня, родной…
Улька надевала на плечи суму. Сенька помог. Заметив слезы, строго сказал:
– Не плачь, Ульяна!
– Не… не буду! – всхлипывая, ответила она. Шатаясь, пошла из избушки.
Вверху протяжно, но бойко звонили малые колокола…
Сенька раздвинул столбы старого тына. Еще раз обнялись, и Улька в прогалину меж столбов пролезла на площадь. К Ульке подошли два парня в серых сукманах:
– Тебя ли, женка, Григорей указал за Волгу?
– Ее! – сказал Сенька, задвигая на прежнее место ограду. Парни поклонились Ульке, один снял с ее плеч суму:.
– Дай понесу, ты слабосила…
Они ушли. Сенька вернулся в построй звонаря. В Улькиной пристройке посидел у стола, склонив тяжелую голову на руки, потом тряхнул кудрями, сказал:
– Семен, петля еще на вороту…
Встал, развязал узел, надел стихарь дьяконский, запоясался орарем. Взглянул на свои стоптанные уляди, подумал: «У звонца обутки нет! Ништо, манатья закроет» – и вдруг вспомнил: «А посох? Посоха нет!» – потрогал под лавкой узкую кожаную суму на ремне, заменявшую набедренник, перебрал нужное ему: нож отточенный, пистолет, чернильницу медную. А как перо? – Есть! Нарукавники? – Тут. В тряпице? – Пущай… Посох надобен, а тот черт дует к вечерне!
Сенька полез на колокольню. Увидал, войдя: на подмостках, перебегая с веревками в руках, двигался и приплясывал тощий старик, мало похожий на того, кто внизу просил не бить.
Старик на Сеньку метнул зрачками, продолжая вести звон.
Сенька огляделся, широкой грудью вдохнул прохладный воздух. Далеко поблескивали над лесом главы Спасского монастыря на Которосли-реке, там же близко рыжела каменная стена. Впереди – широкая, разлившаяся, вольная Волга, и на ней черная точка лодки… Грусть кольнула Сеньку, он отвернулся.