Гулящие люди
Шрифт:
– Нет, Тишка, без жеребья нельзя.
– Черт с вами – можно!
Русый отошел к печи курной избы, крикнул:
– Отвернись! Замараю один перст из десяти… кто мараной перст разожмет – тому!
– Марай!
Дверь распахнулась, Сенька вошел и увидал: среди избы на скамье два холопа, меж ними широкий, как у каменного идола, срамно оголенный зад. Холопы – один крутил на себя короткий черный сарафан, другой за веревку прижимал живот к скамье. Вглядевшись, Сенька понял все, сказал:
– Со своими,
– Ты, купец, к чужому товару не лезь! – крикнул русый, повернувшись от печи. В руках его сверкнул топор.
Другие тоже наступали с топорами.
– Не тебя ли спросить, за кем ходить?
Сенька услыхал:
– Кончай с ним, и айда!
Русый взмахнул топором, Сенька отступил к порогу. Сверкнув сулебой, выбил топор из рук русого парня, ближнего, идущего с правой руки. Сенька махнул плашмя, тот упал к порогу. Все отступили, боясь Сенькиных ударов, только русый, горячий и смелый, выхватив топор у ближнего холопа, кинулся на Сеньку с криком:
– Окаянной, каторжной, у-у!
Сенька отбил, сулебой удар топора и сунул оружие острием вперед.
– О! – издал звук русый, лицо у него было рассечено наискосок. Парень сел на пол.
Сенька крикнул:
– Прочь со скамьи, черти! Садись к столу на лавку, кто не сядет – буду рубить!
Холопы, испуганные смертью товарища, покидали топоры, покорно сели на лавку.
– Мы кинули орудье!
Сенька разрезал сулебой на руках и ногах Домки веревки, она верхом умостилась на скамье и разминала руки да терла рубцы от веревок на ногах. Оглядывая холопей, сказала:
– Сшалели, псы! Пошли к лошадям! Холопы стали выходить из избы.
– Своего берите с собой! – приказал Сенька.
Мертвого русого парня с черным от крови лицом вынесли на двор. Сенька вышел за последним холопом, стал у крыльца. Холопы в сумраке сняли перед Сенькой шапки, заговорили:
– Чуй, Григорей!
– Слышу вас, парни.
– Мы Домку ту за дело опялили…
– За ябеду на нас к воеводе!
– Нынче наших двоих оковать указала…
– Сидят на съезжей – пытки ждут!
– А може, смерти. Воевода – ён такой…
– Когда оковали?
– На сих днех! Ты вот ее слобонил, и нынче нам ждать кандалов…
– Я постою за вас – простит!
– Уж ты, Григорей, постой, а мы за тобой куда хошь!
– Не изменим!
– Постою, верьте мне! Своего битого закопайте…
– Уберем!
Сенька вернулся в избу.
В избе, покинутой хозяевами, пахло застарелым дымом, табаком, потом, и особенно пахнул курной потолок, согретый огнем факелов. Холопы ждали на дворе, они мало верили Сеньке, что уговорит Домку. Домки они пуще самого воеводы боялись.
Теперь Домка сидела у стола на месте русого парня, протянув крепкие ноги под стол, облокотясь на обе руки, упертые кулаками в
Сенька сидел сбоку. Сбитые копной кудри закрывали половину его лица. Он говорил, а Домка, казалось, думала свое.
– Будем говорить, баба, правду – только правду! Домка молчала.
– Эту правду, баба, надо нам знать обоим и не бояться ее…
– Не баба я… девка.
– Ладно, пущай девка.
– Псы холопишки норовили сделать бабой, да ты вовремя вшел!
– Холопам прости, Домна.
– Прощу, как шкуру им спущу!
– Холопи тебе за воеводу отмщают! Они не даром злы – повинна ты…
Домка молчала. Один из холопов рыл за окном яму – он подполз к разбитому окну, послушал, ушел к своим, сказал:
– Впрямь, тюремной за нас!
– Ну и што?
– Да не знаю… уговаривает чертовку!
– Подь еще, рой да слухай…
– Ты знаешь, девка, что всему виной воевода, а ты ему служишь…
– Кому мне служить – я холопка.
– Холопка до поры, дело не в том… Ты дела такие по его указу творишь, что, гляди, сыщики с Москвы наедут…
– Може, не наедут?…
– Так не бывает! Поклепцов и послухов, знать надо, накопилось много… сыщут за воеводой разбой, он же все свалит на тебя, закуют тебя, свезут в Москву, в Разбойной приказ.
– Запрусь – и ништо!
– Был я стрельцом, Домна, не единожды караул вел в том приказе. Жив человек оттоль не выходил… Запрешься? Повесят на дыбу, рубаху сорвут и кнутьем изрежут спину… Молчишь? На огне припекут, ребра клещами изломают и выкинут мертвую. Воронье глаза склюет, а то псы растащат!
Девка отняла руки от подбородка, схватилась за грудь, вскричала:
– Што ты говоришь страсти! Пошто?
– Пошто говорить мне, если б было иное. Мне то же будет, ежели не уйду!
– Ты не беги, – воевода отравного вина дал тебя опоить, я то вино кинула в пути, как ехала сюда…
– Ты мне свой человек, Домна, я знаю!
– Куды я денусь от воеводы, скажи? В монастырь постричься– и там он сыщет, да и жить мне охота… хочу жить!
– У могилы стоишь, а жить ладишь!
– Обыкла я к крови… в разбой, што ли, уйти?
– Разбой ништо, да тебе не жизнь.
– Эх, и горемышная моя жисть, страшная, сама знаю… ох, и знаю я!…– С лица могучей девки закапали слезы на стол, запыленный, замаранный углями лучины. – Некуда деться от окаянного житья! – Она разогнулась, сбросила на пол шапку убитого холопа. – Чует сердце – возьмут!… Он, старый бес, тверезый таит да приказывает, а хмельной завсе Москвой грозит…