Грязные игры

Сухнев Вячеслав Юрьевич

Он расковырял пачку сигарет, протянул Акопову. Тот лишь отмахнулся. Отошли от киоска, присели на бетонный парапет, ограждающий вход на станцию метро. Толмачев закурил. Синий дым встал столбиком в спокойном воздухе.

– Вообще-то здесь хорошо. Просторно. Не то что на Тишинке. Я там в прошлом году жил.

– А где?

– В Малом Тишинском переулке.

– Значит, это твою бывшую нору предлагал мне Абашкин!
– засмеялся Акопов.
– Я ж пока без квартиры. Ладно. Побегу. На электричку надо успеть.

Толмачев достал из

портфеля сводное расписание, полистал.

– Не успеешь. Отсюда до Ленинградского вокзала - минут сорок. А последняя электричка до Поваровки уходит через полчаса. Арифметика! Так что пошли ко мне. Пошли, пошли!

Акопов заколебался:

– Неудобно. Дома-то что скажут?

– А кому говорить?

И они двинулись от станции через двор, потом через пустырь, по широким натоптанным тропкам в зарослях пижмы, шапки которой еще желтели в надвигающихся сумерках. Здоровенный черный ньюфаундленд подбежал к Акопову, обнюхал и побежал в траву, где прилег грузный мужчина в летах, неухоженный, с трехдневной щетиной на щеках.

– Это Нюшка, симпатичная псина, - представил собаку Толмачев.
– На шестом этаже живет.

А это Глорий Георгиевич Пронин. Писатель.

– Хозяин?

– Нет, Нюшкин приятель.

Пронин приветственно помахал рукою, пребывая в позе римского патриция в бане.

– Присоединяйтесь, - сказал писатель из травы.
– Пока есть к чему.
– И продемонстрировал початую бутылку вина.

Толмачев отмахнулся.

– А почему на метро катаешься?
– полюбопытствовал Акопов.
– Разве тебе не полагается разгонная машина?

– Полагается, но у меня же своя есть, да вот колодки начало клинить. А заняться некогда.

– Так сообщи в техотдел! И срок дай - три часа.

На колодки более чем достаточно.

– Ты не понял, - вздохнул Толмачев.
– Машина моя. Личная.

– Ну, ты даешь! А если тебе в метро ноги оторвут? Это по какой статье расходов пойдет? По личной или государственной? Еще один большевик на мою голову...

У самого дома их настиг ровный тяжелый гул.

– А говоришь - тихо тут, - сказал Акопов.

– Иногда гудят. Грунт возят. Достраивают метродепо.

– Это не грунт возят, - сказал Акопов, прислушиваясь.
– По-моему, это броня идет.

Они побежали от подъезда к углу дома по заросшему бурьяном газону. Зрелище, открывшееся им, потрясало. Широкой улицей Мусы Джалиля, мимо липовых аллей, мимо скверов, забитых легковушками и собаками, стремительно шла колонна боевых машин пехоты, раскрашенных под лягушачью кожу. Из плоских башен торчали зачехленные стволы.

В такт движению покачивались антенные штыри.

Облачка выхлопов скручивались в сизую ленту, которая висела над пустынной дорогой в теплом воздухе позднего вечера.

– Неужели опоздали?
– пробормотал Акопов.

27

"Политическая борьба в России достигла критической точки. Фаза сопротивления исчерпала себя, потому традиционная оппозиция (лишь эмоциональная, лишь

протестантская) - исчерпала себя.

Период сопротивления закончился, начинается период национального восстания".

Программа национал-большевистской партии.

2 мая 1993г.

"Разваливаются не только объединения и части, но уже и виды Вооруженных Сил. Флота, по сути дела, у России практически нет. Ракетные войска крайне непропорционально сокращаются. Авиация и ПВО катастрофически теряют квалификацию...

Зато генералов в Российской Армии стало значительно больше, чем их было в Советских Вооруженных Силах".

С. Турченко.

"Мы стоим по грудь в трясине".

"Советская Россия",

1993, 17 июня.

Генерал задерживался. В присутственные дни он обычно приходил ровно кдевяти. На сей раз Толмачев успел разложить заметки надень, поработать с компьютером и даже перехватить в буфете кофе с рогаликом. Подумав, он взял еще чашечку, потому что чувствовал себя неважно. Не выспался - почти всю ночь вспоминали с Акоповым жизнь, в которой оказалось немало пересечений и общих знакомых.

А когда дело коснулось Сурханабада, решили выпить, ибо в той прошлогодней истории оба чудом остались живы.

Акопов позвонил в одиннадцатом часу.

– Шеф на месте? Странно... Передай ему, что заболел Савченко. Пусть даст команду поискать замену. Ты-то сам как? Головка не бо-бо?

– Кофейком отбиваюсь, - засмеялся Толмачев.
– А кто такой Савченко?

– Из моей новой команды. Хороший исполнитель. Жалко, что свалился с температурой. Представляешь, у мужика ангина! В сорок-то лет...

– Исполнитель? А что он исполняет?

– Русские народные песни. Ну и дремучий ты, брат! Узнал что-нибудь о вчерашней броне?

– Пока нет. Не у кого.

– Значит, не забудь! Савченко.

Едва он положил трубку, заявился Савостьянов.

Толмачев захлопал глазами - он впервые видел генерала в таком наряде. Даже пальцами пощелкал, пытаясь поточнее определить - в каком. И нашел единственное определение - в непотребном... Поношенная форма с погонами подполковника и с эмблемами инженерных войск. Очки в хлипкой металлической оправе. Сбившийся набок форменный галстук. Растоптанные туфли. Этакий затруханный саперишка, высидевший перед пенсией на складе две звезды без всякой надежды на третью.

– Здорово, помощничек, - сказал генерал.
– Как тут, на хозяйстве? Что, язык проглотил?

– Просто у вас, Юрий Петрович, не совсем обычный вид.

– В кошкин дом ездил, - отмахнулся Савостьянов.

Так он, неизвестно почему, называл Министерство обороны.

– Светиться в штатском там глупо, а генералов и без меня хватает. Через пять минут заходи. Пошепчемся.

Ровно через пять минут Толмачев вошел в кабинет Савостьянова. Генерал уже переоделся. Голубые джинсы, пестрая гавайка и золотая цепь на шее. Стареющий гшейбой. Усы у него торчали воинственно, а карие глазки светились задором.