Гримуар
Шрифт:
— Большая, зеленая, по небу летает, всех в округе пугает, огонь изрыгает. А плавать умеет, — радостно добавил он. — Что это такое?
Мастер похмыкал и, пряча улыбку в кулак, ответил:
— Это раздувшаяся от важности лягушка.
Водяной аж подпрыгнул чуть не до самого неба от обиды.
— Ты знал! — воскликнул он.
Йошка с Катаринкой, стоявшей поодаль с метлою в руке, тоже недоумевали:
— Как вам это удалось?
— Все очень просто, дети мои, — сказал с улыбкой, поворачиваясь к ним, Платон. — Дело в том, что я лишь представил себя на месте водяного. Он обязательно загадал бы загадку про того, кто
— Эй, вы, на берегу, просите, чего хотели, — нетерпеливо потребовал водяной.
Пан Платон Пражский обернулся к воде и сказал, обращаясь к водяному:
— Моя просьба самая что ни на есть безобидная, пан водяной. Позвольте моему товарищу, пану Франте, посвататься к вашей дочери-русалке.
Водяной забулькал огромным ртом и задумался. Наконец, он согласно кивнул головой:
— Хорошо. Пускай ваш товарищ приходит нынче же сюда. Моя дочь будет его здесь ждать.
Сказав это, водяной исчез в воде.
Платон, Йошка и Катаринка направились к пекарне, где их в нетерпении ожидал мельник.
— Ну, — взволнованным тоном спросил он, едва королевские следователи и травница приблизились к нему, — что сказал водяной?
— Пан Франта, — торжественно сказал мастер. — Идите сей же час свататься.
Мельник бросился обнимать Платона.
— Прекрасно! Прекрасно! — восклицал он.
Франтишек бросился в дом, и не прошло и минуты, как он выскочил оттуда, одетый в свое самое нарядное платье.
— Все, я побежал, — крикнул он, запыхавшись. — Вы уж дальше без меня. Посудину только вынуть осталось.
Молодые люди посмотрели вслед торопливым шагом уходившему к запруде мельнику и направились следом за мастером в пекарню.
Войдя в домик, Платон открыл заслонку печи и чрезвычайно бережно достал оттуда теплую стеклянную посудину, в которой уже не маленьким комочком, а огромной массивной горой, словно свежеиспеченный хлеб, возвышалась густая желеобразная масса. Мастер поставил перед удивленными Йошкой и Катаринкой на стол посудину и осторожно ткнул ее прямо в центр пальцем. Желеобразная масса неожиданно откликнулась, заколыхавшись и словно бы задышав при этом.
— Вот это да! — тихо прошептал крайне удивленный юноша, во все глаза глядя на живую субстанцию Великого Делания.
Катаринка дотронулась и нежно погладила верхний край массы, выпиравший из стеклянной посудины. Масса заурчала откуда-то изнутри посудины и запыхтела.
— Смотри-ка! — воскликнул пан Платон. — Ты, дитя мое, ей понравилась!
Травница, чрезвычайно довольная собой, задорно улыбнулась и направилась к метле, оставленной у входа в пекарню и висевшей над землей в половину человеческого роста. Йошка вышел провожать возлюбленную.
— Спасибо за полет, — сказал он. — Никогда в жизни не думал, что полечу по небу.
— Спасибо тебе, — неожиданно поблагодарила его непонятно за что Катаринка и, немного помедлив, чмокнула юношу в ставшую мгновенно пунцовой щеку.
Травница уселась поудобнее на метлу и, прощально помахав рукою, взмыла в воздух. Уже и след ее давно простыл, а сама Катаринка превратилась в малюсенькую точку в ночном небе,
— Нам пора, — сказал он. — Делание не ждет. У нас впереди еще половина пути. А уже и заря всходит на горизонте, — кивнул он на восток, где верхушки гор уже алели зарей нового дня. — Пора нам заняться четвертым днем Великого Делания.
И учитель с учеником, подхватившим у пана Платона завернутую в полотенце посудину, бодро зашагали в сторону постоялого двора.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
в которой говорится о принципах дистилляции, совершаемой пивоваром, рассказывается о второй истории гримуара, а также в сей главе открывается тайна: почему местное пиво обладает странным привкусом
Утро нового дня застало королевских следователей в трактире. Йошка и Платон сидели за отдельным столом и степенно попивали благородный заморский напиток, именуемый кофе. Для юноши сие питие было в диковинку, а потому он пробовал кофе осторожно, как обычно дети пробуют только что подогретое кухаркой на печи молоко, старательно дуя на него сложенными в трубочку губами и обхватив кружку обеими руками. Мастеру же, судя по всему, кофе был не впервой, так как он частенько приглашался чешским королем Рудольфом и во дворец для длительных ученых бесед, а там, как всем было известно, кофе подавали запросто. Пан Паливец, казалось бы, хотел нынче превзойти самого себя в том внимании, которое он оказывал своим высоким гостям, прибывшим из самой Златой Праги. Он так суетился вокруг стола, что в конце концов это надоело обычно спокойному, но ныне явно не выспавшемуся мастеру, который попросил трактирщика не беспокоиться об их, Йошкином и Платоновом, удовольствии, а обратить внимание на других постояльцев.
После завтрака пан Платон Пражский, по своему обыкновению, закурил трубочку, пуская в потолок клубы ароматного дыма, от которых обычно у всех окружающих на душе делалось легко. Йошка тут же пристроился рядом с учителем и потребовал разъяснений вчерашней ночи.
— У меня такое чувство, что все происшедшее вчера только снилось мне, — поделился он, отхватывая, по своему обыкновению, от куска хлеба вкусный мякиш и отправляя его в рот. — И полет по небу на метле, и водяной. Это лишь сказка, приснившаяся мне этой ночью. На самом деле мы с вами, учитель, закончили у мельника третий этап Великого Делания и отправились обратно на постоялый двор, где отужинали в трактире и улеглись преспокойно спать.
Уж не знаю, драгоценный Читатель, думал ли так на самом деле юноша, или же ему хотелось каких-то объяснений от мастера, но только и Платон Пражский повел необычный разговор, полностью согласившись с учеником.
— Конечно, все это тебе только приснилось, — подтвердил он, со значением кивая головой. — Абсолютно все. На самом же деле ты и сейчас спишь.
— Как так? — изумился Йошка.
— А вот так! — развел руками пан Платон, с благодарностью принимая от трактирщика кружку с пивом. — Благодарю вас, пан Паливец, вы очень любезны. Кстати, не могли бы вы нас рассудить, — остановил он трактирщика, собиравшегося было уйти, дабы не мешать мудрой беседе королевских следователей.