Грех жаловаться

Осипов Максим Александрович

– Чего звал?

– Тебе обязательно повод надо? Соскучился я за тобой…

В глазах судьи слезы, быстро хмелеть стал. В прежние, еще советские, времена они, что называется, встречались. Ксения забегала после работы, они запирались вот прямо здесь, Егор обнимал ее и нежно выговаривал: «Угадай, Ксюша, кого сейчас будут иметь». Ей нравилось. Эх, как молоды мы были…

По-настоящему Рукосуев любит всю жизнь одну женщину – певицу Аллу Пугачеву. «За эту бабу, – говорит он, – я невинного человека

убить готов». И в Ксюше ценит превыше всего ее голос. Споем?

– Не гони, – просит Ксения. – Споем, позже.

– Давай тогда про божественное… – Егор откидывается на спинку дивана, жмурится. – Я люблю… Что у вас там за число зверя?

Поздно до нашего города доходят новости. Принимается объяснять: штрих-код, ИНН, три шестерки. Многие против.

– Да зачем они нужны, будем говорить, три шестерки? Чего-то я не пойму. – Снова наливает. – Ты бухгалтер все ж таки.

Она толком не знает. Вроде для синхронизации.

– Ха-ха-ха, – смеется судья. – Для синхронизации у нас «Три семерки»! Поняла? Портвешок такой.

Егор веселый, и с ним тепло, весело. А чего не веселиться? Деньги есть, дело делает нужное, интересное. Зря она не стала юристом. Верочку вот хотела… Не будем об этом. Вспоминает утро, мрачнеет. Надо Егору знать про учителя: чужой человек в городе.

– Егорушка, ты-то меня хоть поддержишь?

Егор умеет быть и серьезным. Всякий, кто замахивается на нашу… эту… сама понимаешь, получит по заслугам! По журнальному столику – хрясь!

– Это мы с тобой, наши, будем говорить, отцы и деды отстояли страну! От немцев! И от французов! – Думает: – И от поляков. – Красный стал, особенно лысина, вся в чешуйках.

Поделилась, и легче стало. Бери гитару, буду петь.

Еще рюмочку. Ксения поднимает руку, распускает пучок. Волосы длинные, каштановые. Белой акации гроздья душистые… – как хорошо! Голос у нее высокий, чистый.

– Спой эту, ну…»Куда они там все запропастились…»

Ксения улыбается, понимает: ей известна Егорова слабость. Проигрыш – и… Уж сколько их упало в эту бездну, разверстую вдали! Все до конца, во память!

Судья гладит струны большим пальцем, грустит. Он тоже о смерти стал думать. Растерян, боится. В церковь? – нет, не тянет.

– Нас как воспитывали? Что никакой загробной жизни нет, правильно? А теперь – и первые лица даже… Крестятся. Ну, поклоны не бьют, не хватало еще… Но ты вот, допустим, о чем просишь?

Не под коньячок такие разговоры. О чем положено, о том и просит. О чем святые старцы просили… Купи вон молитвослов.

– А, предположим… точно вот было бы, что Бог есть. Чего попросишь?

Ксения размышляет.

– Ну… Верочку не вернешь… Чтобы мне годиков двадцать—тридцать скинул, наверное. – Улыбается, как когда-то, э-эх… Давай, за все хорошее.

Засиделись, темнеет.

– Смотри, – Рукосуев лезет в портфель за листочком – стихи. О том же самом, но по-мужски, лучше.

Да, все мы смертны,

хоть не по нутруМне эта истина, страшней которой нету,Но в час положенный и я, как все, умру,И память обо мне сотрет седая Лета.

– Да-а… пронзительно. О главном. Кружится во Вселенной шар земной, живут и исчезают человеки.

Заморочил он ей голову стихами. Чьи? Его? – Нет, не угадаешь.

– Ладно. Андропов это. Юрий Владимирович. Вот так вот. Лучше любых там… Смотри, Ксюш, какие слова: Но сущее, рожденное во мгле, /Неистребимо на пути к рассвету, оптимизм какой: Иные поколенья на Земле / Несут все дальше жизни эстафету.

Да, иные поколения, фу ты.

– У тебя, Егор, дети, внуки, все правильно. – Плачет, захмелела совсем. Вся в слезах. Всегда так, если выпьешь в пост.

Стук. Ксения утирает слезы. Это еще что за явление Христа народу? Исайкин! Задыхается, потный:

– Уже знаешь?

– Что – знаю?! Кто тебя пустил сюда? Ну-ка!

ЧП. Убийство. ПАША ЦЫЦЫН УБИТ. Два часа назад. Не где-нибудь – в «Пельменной»!!!

Все трое начинают кричать, собираться, все рушится, падает, бегом, надо бежать! ТЕРАКТ! Почему сразу не известили? Да разве они подходят к телефону? Он и сам только узнал, в баре. Дурак! Ты был там? Исайкин, а ты не пьяный? Ладно, беги вперед, догоним, или нет, подожди! Рукосуев куда-то уже звонит. Пошли, пошли! Путь оказывается продолжительным: Егор не то что бежать, быстро идти не может.

Видели они теракты по телевизору: взрывы, фрагменты тел, но возле «Пельменной» совсем, можно сказать, тихо. Толпы нет, народ наш послушный. «Скорая» вон отъехала. В «Пельменной» – милиционеры, прокурор, на Ксению не смотрят. Где убили? На кухне? Что Паша делал на кухне? Ага, вот и кровь. Ужас какой! Чем его? Ну да, ножом. Накурили-то, накурили! Мужчины, курите на улице, – надо взять ситуацию под контроль.

А Роксана где? ГДЕ РОКСАНА? Начальник милиции, толстый, полковник: «Кто? Ибрагимова? В камере временного задержания, где еще? Завтра – в область». ЧТО-О-О? ЭТО – ОНА? Господи! – Ксения принимается причитать и сразу перестает – не время. Ясно теперь. Паша за девочкой ее ПОУХАЖИВАЛ. А Роксана-то! Взять и решить вопрос – ВОТ ЭТО ДА-А-А, ПОСТУПОК!

– Егорушка, какая область, зачем в область? Сто пятая, часть первая, ее ты судить должен.

Егор объясняет: глава местного самоуправления все ж таки, не кролик. Пресса, то да се. Охота искать приключений?

– Да-а… таджики твои сегодня ударно потрудились, – размышляет судья. Ага, зевни мне еще! – Тут, будем говорить, сто пятая, вторая. – Начинает вспоминать кодекс: – и с особой жестокостью, и, кто его знает? – на почве национальной ненависти… С этим строго сейчас.

– Скажи еще: при выполнении долга, – злится Ксения.