Грех жаловаться
Шрифт:
Утро, вторник, седьмое марта. Ксения Николаевна на крыльце с Антоновой, директором общеобразовательной школы. В руках у Антоновой – желтенькие цветы, поздравительный адрес:
– Здоровья вам, Ксения Николаевна, счастья, благополучия!
Ксения кивает, войти не зовет. В папке с адресом – листочки. Опять попрошайничаем? – ой, что вы!
– Писания соседа вашего, в компьютере нашла, в учительской. Все же грамотные стали, полюбуйтесь.
Ксения, сурово:
– Ознакомимся.
Улыбается все-таки: всех вас, весь ваш женский коллектив – с праздником! – и домой, читать. Сосед – враг, он дочь ее погубил. Молитесь за врагов ваших. Да молится она, молится, что ни день…
Мне сорок лет, и я хорошо себя чувствую, но после сорока смерть уже не считается
Я учитель русского языка и литературы, не женат и бездетен. Всю свою жизнь за вычетом той, что прошла в Калининском пединституте (забытый сон, довольно неприятный), я провел в нашем городе. Тут красиво невеселой среднерусской красотой. Если не видеть сделанное человеком, очень красиво.
Мама с папой живы, оба педагоги, папа преподавал английский, мама вела начальные классы, теперь на пенсии, ждут, когда я рожу им внуков, хотя им, по-моему, хорошо вдвоем, они любят меня и друг друга. В наш город приехали по распределению (как оказалось, и я с ними – у мамы в животе), так и остались. Никогда у меня не было бунта против мира взрослых. Говорят, юность без бунта неполноценна, не знаю.
Здесь я, по-видимому, навсегда: мне почти точно известно, где я умру, и совершенно точно – где буду похоронен. Прежде меня эта мысль угнетала, теперь не угнетает. Живется мне, конечно, немножко одиноко, особенно зимой, когда рано темнеет. Уже в четыре лишаешься того, без чего жизнь неполна, – реки, деревьев, даже соседских домов. Сразу скажу: я совершенно не переношу алкоголя, могу покрыться сыпью даже от рюмки вина, так что спиться мне не грозит.
Пробовал сочинять, как всякий бы, наверное, в моем положении. Прочтут и обалдеют – таковы истоки моего «творчества», не то, что надо. Да и кто, собственно, обалдеет? Несколько учителей-мужчин – вот и вся наша городская интеллигенция. Врачей и священника к ней, увы, не отнесешь, а женщины в нашей школе безликие и какие-то обремененные, по большей части замужем за мелким начальством. «Каков диаметр Земли? – спрашивает у ребят географ. – Не знаешь? Плохо. Земля – наша мать». Эту шутку он повторяет уже двадцать лет, но никто, включая нас, учителей, не потрудился узнать диаметр Земли – зачем? – мы никуда не ездим, Земля не кажется нам круглой. Историк, единственный из нас, кто побывал в Европе, никак не сведет кое с кем счеты: «Ничего не поделаешь, войну-то он выиграл…» Европе предрекает гибель, мы не спорим, скоро историк умрет от рака: город маленький, здесь всё про всех знают, особенно плохое.
Своих детей у меня нет, так что ученики мне как бы дети, хотя это, разумеется, не то. «Отслужу в армии, отсижу срок…» – мечтательно сказал недавно деревенский мальчик, мы обсуждали с ним будущее. Годы учения и странствий – так это называется? А как еще вырваться из деревни? Сам я ни в армии не служил, ни в лагере не сидел, слава Богу. А мальчиков из первых моих выпусков почти уже нет в живых: наркотики, коммерция, боевые действия – я сначала огорчался, а теперь устал жалеть, привык. Девочки – те в основном уцелели, каждый год по нескольку моих выпускниц поступают в институты – в Тверь, Ярославль, даже в Москву. Девочки и мне больше нравятся, и сами стараются понравиться – я человек нестарый и несемейный, мы устраиваем литературные вечера, у меня большой дом, весь забитый книгами и коробками с надписью КОКЯХБИ – Книги, От Которых Я Хотел Бы Избавиться. Скоро избавлюсь, я стал чувствителен к порядку: с возрастом получается следить все за меньшим количеством предметов. Так вот, мы устраиваем литературные вечера, очень целомудренно: чай, стихи, проза, больше ничего. Я люблю радоваться и радовать. И даже грустная, очень грустная история с Верочкой Жидковой меня не расхолодила.
Еще одно: у нас нет железной дороги. Может быть, и плохо для промышленности, но ведь железная дорога – зло, несвобода. Как не любил ее Толстой и как любили большевики! Наш паровоз вперед летит и прочее, тормозной путь полтора километра, то ли дело автомобиль. Мне обещает подарить его один разбогатевший ученик, жду, может, и вправду
Много во что можно поиграть, да только машины у меня, к сожалению, нет. Будь я проворнее, продал бы дачникам часть земли (участок большой), перестроил дом, машину купил, и еще бы осталось. Земля у нас за десять лет подорожала в сто раз, я не шучу – в сто. Так что человек я вполне обеспеченный, только распорядиться не умею. Надо бы поспешить – на мою землицу уже зарится соседка, но только не умею я ничего сделать вовремя. Да и бедненьким быть как-то лучше выходит, провинциальному учителю бедность к лицу – это я знаю из предмета, который преподаю. Мне живется тепло. Опасно, грязно – не станем продолжать метафору – пахнет, конечно, пахнет, но об этом тоже потом.
У меня, повторяю, чудесные родители. А у деревенского мальчика (отслужу-отсижу) таких родителей нет и не было. Сын алкоголиков, грубая жизнь с детства, ограбит магазин, не от голода даже, из удали, или спьяну подерется, – как судить такого человека? А если девочку изнасилует? А если убьет? С какого моментаребенок начинает за что-то отвечать и начинает ли?
Одного мальчика лет шести я перед прошлым Новым годом подобрал на остановке, он был едва одет: кажется, пришел побираться и еще не знал, как это делается. Взял я его с собой на елку к москвичам (про дачников – отдельная история и тоже впереди), мальчика помыли и одели, надавали вещей, много, увлеклись, пришлось провожать, да и темно стало. «Наша квартира», – говорит он, а там комната такая, совсем безо всего, только кровать железная с кучей тряпья, а поверх – голый дядька, грязный, пьяный, конечно, и запах. Я его прикрыл (противно видеть наготу, я и бань поэтому избегаю), пробовал что-то объяснить про сына, про мешки с вещами, что нужен порядок, а дядька меня и спрашивает: «Ты православный?» Я замялся, не люблю об этом, а он качнулся так и говорит: «Русский?» «Да, – отвечаю, – русский». «И зачем тебе – вещи, порядок? Я вот – русский, и мне ни-че-го не надо». Сам как будто удивлен. Почему, почему ему ни-че-го не надо? А мальчика его я на другой день снова встретил – раздетый и клянчит. Он не признал меня, хвастается: «Вчера в таком доме был, москвичи живут… наво-рова-а-ли!»
То – дети. А взрослый народ и вправду себя позабыл, не чувствует, что он – часть целого. Я проверял: почти никто не помнит телефонного кода – не даем мы свой номер за пределами города, нет нужды. Был Будда, были Шекспир и Пушкин, а вот я – житель такого-то городка, телефонный код наш такой-то, – вот как должно быть. В глубины народного сознания и прочее верят теперь только дачники, а у нас все смотрят телевизор. Не от усталости, нет большой усталости (по вечерам работают одни продавщицы), не потому, что жизнь тяжелая, она легкая, неголодная – а так, заполнить дырку.
Итак, родители мои живы, братьев и сестер не было и нет, и в коротком списке моих потерь Верочка – самая главная, в сущности, единственная. Вспоминаю ее ежедневно, даже, может быть, ежечасно. Всегда – когда сталкиваюсь с умненькими, живыми девочками, а они среди моих учениц попадаются. Одна тут недавно спросила: «Сергей Сергеевич, раз запятые ставятся по правилам, то зачем они вообще нужны?» Почему мне самому этот вопрос не приходил в голову, и почему я не умею на него ответить? «Надо подумать, – говорю ей, – надо подумать». Ради такихумненьких я и работаю.