Грех жаловаться
Шрифт:
– Роксана, Роксаночка, говори мне «ты», мы ведь не чужие.
Ксении хочется быть с ней вровень. Получится ли? Она себя чувствует глупой и старой рядом с внезапно повзрослевшим ребенком: ПОСТУПОК ставит Роксану на такую высоту, делает настолько ближе к тайнам! Всю жизнь Ксения шустрит, что-то выгадывает, а тут – раз, и решено. Взять в свои руки и суд, и наказание!
– Я лишь орудие, меч, – останавливает ее Рухшона. – Суд – у Него.
Что-то Ксения не замечала, чтобы Он – взгляд к потолку – во что-нибудь вмешивался. Ладно, у
Своя вера? – ну-ка… – Ксения пытается объяснить, путается, она и в самом деле пьяновата: православная вера, народная. Глаза Рухшоны загораются: народная? Во что она верит? – в Николая Чудотворца? в Царя-искупителя? в Международный женский день? Язычество, ширк!
Почему она так смотрит? Не надо смотреть так. Ксения же не сама… На все берет благословение. – Да, да, – Рухшона шевелит в воздухе пальцами: знает она эту… систему. Часто отказывают?
– Язычество, ширк! – Она слишком давно молчала. – Все мне позволительно, но не все полезно! Как прикажете действовать по такой инструкции? Вот и бегает по улице голый – за матерью с топором, а на шее крест болтается, – сама видела.
– Правда, – соглашается Ксения, – бывают такие случаи.
Рухшона садится на краешек нар, тихонько покачивается:
– Свобода? – спрашивает она. – Что это? Своеволие? Самовольство? Местное самоуправление? – Ксения вспоминает Пашу, улыбается. – Нет никакой свободы, есть миссия, предназначение, и надо понять, в чем оно состоит.
– И как, поняла?
– Да, – отвечает Рухшона, – я знаю, зачем пришла в мир и что меня ждет после смерти. Никаких там: у Бога обителей много. Их две: рай и ад.
Это вам не отец Александр, здесь – ответы так уж ответы! Прикосновение к правде, высшей правде. Ксения собирается с силами. Пока что она задавала вопросы на десять копеек, теперь спросит на рубль. Рассказывает: дочь у нее была, Верочка. Книжки любила, мать не слушала. За что Он ее… умертвил?
Рухшона отводит взгляд, потом возвращает его на Ксению.
– За своеволие, – говорит почти шепотом. – Любой грех простится, любой, но за ослушание, за своеволие – смерть. И ад, Джаханнам.
Первая и последняя правда про Верочку. Ксения плачет. Так и знала. – Есть такое слово: надо, Верочка. – А есть такое слово нехочется? – спрашивает та и смеется, она прямо слышит Верочкин смех. Жалко ее, ужасно все-таки жалко.
– Да, по-человечески жалко, – Рухшоне и правда как будто жалко. Но по-Божески так: непослушание влечет за собой возмездие. Как пальцы в розетку – убьет.
И никого из ада вымолить нельзя. Ясно. Все. Ксения больше не плачет.
– А СССР? – другая ее боль.
Рухшона рассказывает о Москве, о Таджикистане,
– Изменили предназначению, – объясняет Рухшона. Как это выразить? Но тот, кто двигал, управляя… – «Возмездие», Блок. Не читать же стихи? Память Рухшоны зачем-то хранит их во множестве. Филология, мертвые слова, куда они ее завели?
Поели йогуртов, еще чего-то, яблок, овощей. Рухшона перебирает про себя имена любимых когда-то поэтов: далекие родственники, разлюбленные задолго до того, как умерли.
– Ислам, – говорит Рухшона, – это покорность. Покорность Его воле.
Трудно ли быть мусульманкой? Трудно, но не невозможно. Молитва пять раз в день, пост в рамадан, милостыня и однажды в жизни – хадж. Вот столпы веры. А большего от нас и не требуется, разве что, говорит Пророк, добровольно. Имение не раздавать, щек не подставлять. Поклоняться Всевышнему. Любить Его: не слишком ли фамильярно? Соседа любить – пожалуйста, добровольно. И уж совершенно незачем любить врагов своих. Ислам запрещает противоестественное.
– Любишь врагов, Ксения?
Нет, конечно. Врагов не любит никто.
– Как же стать мусульманкой? – спрашивает Ксения. Вроде игриво: мол, как вообще становятся мусульманами? – но чешет, чешет руку.
С Всевышним не кокетничают. Только честность, предельная.
– Сказать при двух свидетелях: «Нет бога, кроме Бога, и Мухаммед – пророк Его», – и все. Это наш символ веры, шахада.
Где-то она слышала слово, по телевизору. – Не верь телевизору, Ксения, особенно про мусульман.
– Ля иляха илля ллах… – нараспев читает Рухшона. Необычно, красиво.
Ксения направляется к двери, не за вторым ли свидетелем?
– Стой, – приказывает Рухшона. – Прежде вытрезвись.
С этой минуты – не пить. И свинины не есть, потому что – мерзость. – Конечно, – кивает Ксения, – и сама не буду, и из меню уберу. – Работникам платить. – Да, да, правда, стыд. Еще что?
Еще – у Ксении власть. Рухшона рассуждает про ответственность, про мистическую сущность власти, про то, что политика, жизнь и вера должны быть одно. Тяжеловесно, сложно.
– Действовать – самой, не через этих, вот что. Власть взять – всю.
– Уже думала, – признается Ксения. – Я бы потянула, но тут ведь как полагается? Кого люди выберут…
Опять самоуправление, «юрчики»? Зачем тогда Всевышний? Править всем должен Он – через нее, через Ксению.
Та заметно приободряется: о, она сделает много хорошего для людей. Мечети вот в городе нет…
– Мечеть – не главное, – перебивает Рухшона. – Я бы не начинала с мечети.
Это почему же? Конечно, она построит мечеть: