графоманка

Щекина Галина

Она нашла в холодильнике творог и масло, перемешала, засыпала сахарной пудрой и бросила несколько арахисок. Порылась в своих рецептурных тетрадках и нашла шоколадный кекс. Навела, поставила в духовку…

— Дети, вставайте, сегодня Пасха. “Иисус воскресе. — Воистину воскресе”. Возрадуйтесь, дети… Слышите, как из духовки пахнет? Вот то-то.

Дети смотрели на Ларичеву, онемев от изумления. А под светлые своды прихожей прямо в одежде зашел деловой Ларичев, которого всевышний вернул из командировки утренним московским поездом.

— Какие проблемы?

— Мама говорит — пасха. Возрадоваться надо. А как?

— Возрадоваться —

это я люблю, — сказал муж, доставая всякие пакетики, хрустя ими и дразня. — Это единственное, что я делаю лихо.

Вечером Ларичева позвонила Батогову и спросила, как самочувствие. Ей казалось, она заранее знает ответ… Батогов должен чувствовать себя хорошо.

— Да мне стыдно, что зря пугал вас. Со мной все в порядке, прямо вечером в пятницу все и прошло.

— А я вечером слегла, надо же. У вас какой бок болел, правый?

— Правый, где печень, да.

— И у меня правый…

О том, что зуб сломился, Ларичева говорить не стала. Он, к тому же, не на орех попал, не на твердое что-то, а вообще на яйцо всмятку. Хороший был зуб — штифтовый, крепкий, лет десять стоял нерушимо… Батогов остался жив. Теперь надо было думать о душе. Что произошло с душой, которая всегда расплачивалась за резкие движения тела? Может, правда пойти в церковь, раз пообещала?

Ларичева не умела врать.

Все ее мечты и страхи были написаны у нее на лбу. В церкви с ней творилось что-то странное. Когда она заняла очередь, приготовившись стоять два часа, стоящие впереди старушки стали пропускать ее, сердобольно оглядывая бледное, в слезах лицо: “Чего с ей тако?” Она, правда, не знала, что с ней. Священник ее растерянно останавливал два раза: “Не довольно ли, дочь моя? Оставь на завтра…” Но разве могла Ларичева остановиться? Она в первый раз была на исповеди.

Только одна близко стоящая старушка расслышала: “Господи, останови их, удержи, пусть они не бьют друг друга по голове мясорубкой”.

После причастия и целования креста Ларичеву по щеке погладил пронзительный весенний ветер. Под светлыми сводами весеннего серого неба все казалось простым, легким, роскошным. Сладкими были даже дождинки на горящем лице. Невиданное чувство легкости и пьяной веселости зашатало ее. Простили ее, простили!

НАСТАВНИК РАДИОЛОВ И ЕГО ХРИСТИАНСКИЙ ПОДХОД

Когда под светлыми сводами статотдела на рабочем столе Ларичевой среди простыней, пустографок и технико-экономических анализов появилась очередная тетрадка под заголовком “Автор Упхолов”, ее первое чувство было — “фу, не вовремя”. Потому что она сдавала рукопись Радиолову для семинара и одновременно пыталась слепить первый черновик для Батогова. Хорошо бы, конечно, соединить. Но Радиолов не хотел ничем рисковать, да и Ларичева, летописка несчастная, тоже не была ни в чем уверена. Она, как слабое, эмоционально неустойчивое существо, хотела, чтоб там была не только производственная линия, но и личная. А Батогов говорил только про работу. Все это получалось слишком железобетонно, насильно… Как будто читаешь книгу через слово и видно пустоты… А историю знакомства с беленькой женушкой и тем более с женщиной из Иркутска Нездешний, конечно, фиксировать не разрешал…

Ларичева пришла к Радиолову, под светлые своды союза, чтобы отдать свои переделанные рассказы.

Там были “Дети из почтового ящика” — как мать-одиночка родила двойню, и как случайно об этом узнал не отец детей Давид, а узнала-то его мать, и вдруг она приехала… И

еще там был рассказ про Нурали под названием “Капкан для амура”, самый дорогой для Ларичевой на тот смутный день. Радиолов, склонив голову набок, осведомился, куда же в результате подевался виновник всего Давид? Пропал из поля зрения. Может, конечно, женщины и сами справились с двойней, но, извините, его отношение знать необходимо, была ли это интрижка, или серьезное переживание. Нельзя так брать героя и потом выбрасывать за ненадобностью. В “Капкане” он ругал заголовок. Это не заголовок, он не вытекает из повествования. Для заголовка подойдет только то слово, которое осветит главную грань. Если с героя сняли шапку, и благодаря этой шапке лесник их из ямы спас, так значит, надо назвать “Шапка”… Ларичева поняла, что они говорят на разных языках, для нее этот рассказ мог быть истолкован только как капкан — туда свалилась любовь, там замерзла. Радиолов сказал, что в “Капкане” есть в начале крючочки, а в конце на них защелкиваются петли, и все становится на свои места: “Я на эти крючочки поймался бесспорно”. Значило ли это, что “Капкан” более сделан, чем все остальное? Ничего подобного. Радиолов не объяснял такие детали. Он сказал просто — “поймался”.

Он еще усадил ее в кресло и дал почитать отрывок из новой повести. Своей повести! Ларичевой еще никто не давал понять, что кому-то нужно ее мнение. Тем более писателю. Известному!

Она стала внимательно читать и адски затосковала. Там юного романтического учителя посылали работать в зону. И не то чтобы над ним измывались, а просто непонятно было, отчего это такому ласковому и прощающему больше нигде места нет, кроме как в зоне. Почему, например, он не мог работать в школе? Ведь в школе одни сморщенные тетки! Хотелось вскрикнуть, вмешаться и защитить его, но тогда бы на его место пришел другой — злобный и не прощающий…

И было очень хорошо написано! С народными поговорками, прибаутками, которые застревали в горле, хотя они были, конечно же, кладезь. Ларичева завидовала чистому тексту, за которым, конечно же, стояла тяжелая работа над словом. Но внешне все было блеск. И лексика была не то, что у Ларичевой — горбатая, не приглаженная, с жаргоном… Тут лексика была прозрачная, конечно же, исконно русская, нежная, настоящий перезвон ручья и шелестящих листьев…

— А что, черновик нельзя ли почитать? — спросила некстати Ларичева.

— Зачем?

— Ну, чтобы понять, какое чувство вас подтолкнуло… Мне кажется, вы себя уж очень жестко держите, никаких вольностей.

— Ответственность перед читателем, дорогая Ларичева, требует того.

— А перед собой? Вы-то не человек? Я все хочу настоящего вас узнать, не переделанного… А так здорово. Нечего сказать. Я по теме могу только догадываться, что для вас главное — не события, а душа. Но вот тут есть какое-то губление вас самого, вашего “я”, что ли… Ну, может, я не понимаю.

— Да нет, я бы не сказал… Вы, несомненно, что-то чувствуете. Хотя портит все известная доля категоричности…

— Да вы простите меня. Вы очень хороший. Я пошла. Я вам в следующий раз нового поэта принесу, он такой трагический, азиатский. Упхолов — не слышали? Он у нас электриком работает.

— Я русское люблю, дорогая Ларичева. Но посмотрю, если вы отберете на свой вкус.

— Понимаю — вы любите таких, как Рубцов.

— Вообще-то, я люблю Шукшина. И его, и Рубцова считаю частью национальной культуры.