Говорящая собака
Шрифт:
Я еще крепче прижал к себе Люси.
– Просто не верится, что ты простила меня за Чартерстаун.
– А почему я должна была прощать тебя? В чем ты виноват? Просто продал дом.
– Я имею в виду… как? – осенило меня. – Ты не знаешь?
– А что я должна знать?
– Что дом продан почти задаром. Я думал, ты из-за этого уволилась.
– Я ушла с работы, потому что увидела кольцо у нее на пальце, – сказала Люси.
– Ну и что?
– Я решила, что вы обручены и у меня нет никакой надежды.
Так вот оно что! Колечко с бриллиантом, купленное Линдси
– А о чем идет речь? Что там случилось, в Чартерстауне?
И я раскрыл ей глаза на то, какая я сволочь.
– Так во-от оно что, – задорно блеснула она глазами. – Ты теперь, получается, уголовник?
– И, представь себе, не вижу никакого выхода.
– Ну, выход всегда есть. Достать новый паспорт и пуститься в бега. Начать все сначала. Я тебе помогу.
– Но… как же ты? – У меня перехватило дыхание от этого неожиданного предложения. – Как твой курс английской литературы?
– Английской литературы? – переспросила она, словно бы впервые услыхав такое словосочетание. – Честно говоря, устала я от придуманных разговоров вымышленных героев, от никогда не существовавших людей, от высосанных из пальца идей. От всего этого я устала. Ты и собака – это гораздо интереснее. Мы вернем его, не беспокойся.
– Что ты задумала? – тревожно спросил я.
– Взлом, – лаконично отвечала она.
– Взлом? Что ты такое говоришь. Откуда ты вообще знаешь такое слово? Ты что…
– Не беспокойся, – оборвала она. – Мы этим уже занимались.
– Мы? Что значит «мы»?
– Мы с братом в детстве лазили в чужие дома.
– Но зачем? Что вы там делали?
– Валяли дурака. Проверяли содержимое холодильников и устраивали скачки на диванах.
Многие вещи я увидел в эту ночь в новом свете.
Мы стали дожидаться, пока в приюте все окончательно замрет. В девятнадцать лет средняя продолжительность полового акта составляла у меня минуты две. Такое даже «актом» нельзя было назвать – так, скорее «сцена», небольшой кинодубль. Конечно, теперь, и особенно после пары стаканов вина, это может затянуться на несколько часов, пока не будет достигнут желаемый результат, – то есть получается целая сексуальная пьеса, даже эпопея. С годами я стал понимать, что уверенно движусь к эпической трилогии, которая все никак не может кончиться благодаря вялости действия и отсутствию концовки. Однако Дэн оказался тем самым исключением, которые так любят подтверждать правило, и, похоже, не думал покидать сцены.
Мы стояли и мерзли, мерзли и стояли. Ботинки, которые всегда вызывали у меня ощущение удобства и надежности, теперь вели себя как дешевая поделка из искусственной кожи и пластика, какие-то обноски восьмидесятых. Я увидел эти пластиковые мокасины в магазине году примерно 1986-м. Они назывались «Сталлоне», вероятно, перед тем, кто их обувал, все должны были расступиться. Теперь я в них окончательно разочаровался.
Люси все это время прижималась ко
– Мы найдем его, – твердила она. – Обязательно найдем, не беспокойся.
Я еще ни с кем не делился своей тайной, но тут, на погруженной в космический холод стоянке, поведал ей все.
Люси улыбнулась:
– Я заметила, что ты с ним разговариваешь.
– Нет, в самом деле, он отвечает. Наверное, я окончательно спятил, но это так.
– И что же он рассказывал про меня? – прижалась она ко мне.
– Ты ему нравишься. Поэтому и подумал, что он согласится пожить у тебя некоторое время.
– Почему же тогда…
– Он сказал, что, если я откажусь от него, пусть хоть на день, он окончательно потеряет веру в человечество.
Люси посмотрела на меня совсем как Пучок, когда я сказал ему, что могу вести машину куда захочу.
– Чушь какая, – заметил он, точно мальчишка, уверенно заявляющий приятелям, что может забить «хоть сто миллионов голов» в ворота.
– Да уж поверь, – сказал я тогда. – Вот, смотри, сейчас я поверну направо.
Во время поворота пес отрешенно смотрел в небеса, и на морде у него было написано: «Не держите меня за идиота».
– Ты просто вертишь руль туда, куда хочет ехать машина, – сказал он.
– Да нет же, это я управляю ею, а не она мной.
– В таком случае, зачем ты возвращаешься в город?
– Чтобы отвезти Линдси ее вещи.
– И в то же время, – заметил пес, виляя хвостом в манере «разрешите напомнить господам присяжным», – тебе нечего там делать. Не хотел – и все равно сел в машину и меня с собой прихватил, впрочем, последнее я одобряю в любом случае. И вот десять минут спустя ты оказываешься в месте, куда, по собственному утверждению, хотел меньше всего на свете. Что это? Издевательство над собственной личностью? Ты у нее как будто ходишь на поводке. Ведь если бы ты мог влиять на ход событий, то туда бы уж точно не поехал, разве не так? Попробуй-ка возразить.
Ну что тут скажешь? Я сказал:
– Не хочу, но надо.
Пес закатил глаза к потолку.
– А потом еще оставишь меня одного в машине, потому что мне туда, к ней, заходить нельзя. Оставишь мне только щелочку в окошке и уйдешь туда неизвестно на сколько, пока она тебя не отпустит. А потом будешь ждать, пока она не решит впустить тебя обратно. И дверь закрывается, когда ты даже ее не трогаешь! – воскликнул он, точно Эйнштейн, на пальцах доказывающий теорию относительности упертому ньютонианцу.
Хлопья снега опускались на нас с неба, как стружки пармезана на пиццу.
– И вообще, – вспомнил я, – говорит он как вполне образованный человек, только временами на него что-то находит.
– Что?
– Какие-то песни, странные стихи, не то…
– Что?
– Да ну, чушь какая-то. В общем, временами он забалтывается. Но главное не это, понимаешь? Главное – что он говорит. Правда, только со мной. Может быть, пока, но только со мной.
– Интересно, – сказала Люси, но совершенно очевидно имея в виду совсем другое: «Перестань валять дурака, лучше займись тем, что у тебя сейчас в руках».