Город на холме

Лернер Эден

За дверью завозились, и я закрыла рот. Ну сдохни ты уже наконец, если нет мне другого пути вернуться домой.

Иван не показывался день, потом два, потом три. Я забеспокоилась, задала вопрос и получила пощечину. Нечего интересоваться не тем, кем надо.

На ночь я осталась одна. В лагере было тихо, ночь выдалась совсем темная, безлунная. Я извлекла из матраса тапочки, обулась, сняла с полки роскошно изданный Коран в твердом переплете и ударила по окну. Стекло звенело, сыпались осколки, никто не реагировал. Неужели убегу? Неужели? Господи, ведь моя душа тоже стояла у горы Синай, ради девочек, ради отца, помоги. Я пролезла в окно, спрыгнула. Теперь я ученая, буду хорониться вдоль дороги, на саму дорогу не вылезать. В кустах выпала

обильная роса, за три минуты я вымокла, как мышь. Я бежала по усыпаной гравием дорожке, чтобы оказаться как можно дальше от этого чумного места, пока есть силы. Меня накрыла тень, резкая боль разорвала затылок, я упала лицом вниз. Помню вкус гравия во рту и ничего больше.

Я проснулась от боли. Болела рука, вывернутая и прикованная к какой-то железке в полу. Амир наклонился надо мной. Похоже, он всерьез опечален моей неблагодарностью.

– Модэ ани лефанеха… – начала я.

Пощечина.

– Мелех хай векаям…

Еще одна.

– Шеехезарта би нешмати…

Похоже, что модэ ани плавно перейдет в шма Исраэль [199] . Он отстегнул наручник и одновременно ударил меня какой-то железкой по большеберцовой кости. Я заорала, перегнулась пополам.

199

Модэ ани лефанеха мелех хай векаям шеехезарта би нешмати… (ивр.) – «Благодарю Тебя, Царь живой и сущий, что вернул мне мою душу…» - часть утренней молитвы, которую читают тут же по пробуждении, еще не встав с кровати. Шма Исраэль – молитва, читаемая перед смертью.

– Теперь не будешь бегать. Посиди, подумай.

Понятно. Он хочет, чтобы я не бегала, но лежачая больная, за которой надо ухаживать, ему тоже не нужна. Поэтому он и сломал мне одну ногу, а не две. Теперь еще на какой-нибудь героин меня подсадит, если не на сырой опиум. Отец рассказывал, в уголовной зоне он уже не хотел свободы, а хотел умереть, прежде чем начнется распад личности. Может быть, и мне надо было молиться об этом же? Но они все спаслись. Лазарь Винавер, Ким Кан Чоль, дед Семен, бабушка Мирра, отец. Даже Эйдль родила ребенка, прежде чем погибнуть. Ради чего все это, Господи? Чтобы я тут сдохла?

Я потеряла счет дням. Как-то под утро проснулась от глухих ударов, здание ходило ходуном. Землятрясение? Или… артиллерия? Как они дотащили в горы артиллерийские установки? Сквозь разрывающие уши удары все громче и громче слышался звук, который ни с чем не спутаешь. Вертолеты. Две штуки. Амир пристегнул меня за руку к скобе в полу.

– Что ты делаешь, сволочь! Ну хоть перед смертью побудь человеком!

Он вышел и запер дверь. Если на этих вертолетах такой же боекомплект, как на израильских, то от этого бандитского гнезда останутся одни головешки. Дай Бог, если узбекские солдаты найдут в развалинах паспорт и отдадут по адресу. Я сдалась. Легла ничком и стала ждать смерти. Вертолеты зависли где-то совсем близко, послышались крики, выстрелы, топот бегущих по крыше ног. Десант. Не знаю, сколько времени я так пролежала. Я не услышала, как открылась дверь. Именно открылась, а не была вышиблена. Вот ведь живучий. Весь залит кровью, а живой.

– Мы могли быть счастливы, Малика. Ты все испортила.

Как он мне надоел. Как вся эта поганая жизнь мне надоела. Видимо, последнюю фразу услышал тот, кого не поминают к ночи. Меня начали душить. Руками. Медленно, чтобы растянуть удовольствие.

– Улыбнись, Малика. Хоть раз. И жить останешься.

Даже если бы такое желание у меня возникло, я бы не смогла. В перерывах между сеансами удушения я отчаянно откашливалась, стремять набрать в легкие побольше воздуха. Сердце переместилось куда-то в живот и там трепыхалось. Под ударами чего-то тяжелого затрещала входная дверь, но он был занят тем, что убивал меня, и не обратил

внимания. Удар раздался совсем близко, тяжелое тело обрушилось, заливая меня кровью и черт знает чем еще. Руки исчезли с моей шеи, но я не могла сбросить его с себя, сил не хватало. Он лежал неподвижно, а я извивалась, насколько позволяли прикованная рука и сломанная нога. Белый потолок сменил тьму, и я увидела единственного настоящего человека в этом гадюшнике. Осмысленное выражение лица, счастливые голубые глаза и железная болванка в руках.

– Ре-ги-на, – каждый звук застревал в горле прежде чем выйти, но все-таки выходил.

– Ре-ги– на, – звенело первое за много лет слово.

– Регина, – с моим именем вернулись ему его человеческое достоинство, его свобода. А я умирать собралась, идиотка.

Он несколько раз ударил железкой по цепи от наручника, пальцами разогнул одно из звеньев. Только теперь я заметила, что ткань его рубахи на правом плече была окрашена кровью. Можно сказать, пропитана. Он показал мне, чтобы я вставала.

– Не могу. Нога.

Он подхватил меня под мышки и потащил в туалет. Крики и выстрелы раздавались совсем близко, нам надо было спрятаться как следует. Дверь открывалась наружу, а даже если бы и внутрь, припереть было нечем. Он поставил свой матрас на ребро и мы схоронились за матрасом. Не бог весть какая защита, но, может быть, пуля потеряет часть своей скорости, застряв на мгновение в клочкастой обивке. Мы услышали, что в комнату ворвались, раздались крики и команды по-узбекски. Пока я соображала, выползать или нет, поезд уже ушел. Застрекотали на крыше вертолеты и все стихло.

Иван оттолкнул матрас, выглянул в комнату и издал счастливый возглас:

– Регина!

Я встала на здоровую ногу и поскакала на зов. Амира не было. Жив он или мертв, они его забрали. Видимо, он был достаточно крупной птицей, и им не терпелось отчитаться об успехе операции. Надо посмотреть, что у Ивана с плечом, остановить кровь, продезинфицировать. Амир действительно соблюдал установления ислама не на страх, а на совесть, в его холодильнике не было ничего даже похожего на водку или коньяк. А вот насчет остальных я не была так уверена. Проклятая нога, я не могу на нее встать.

– Пожалуйста, принеси мне стул. Любой.

Иван кивнул и вернулся с четырехлапым канцелярским креслом на колесиках. Именно в этом кресле сидел “этот из Шхема” в тот момент, когда я впервые имела несчастье его увидеть. Я села и поехала, подтягивая к себе очередной кусок пола здоровой ногой. Никогда не видела столько трупов сразу. Колеса оставляли на полу четыре кровавые дорожки, как хвост кометы. Деловито жужжали мухи. Я ехала в комнату с компьютером, которую про себя называла штабом. Там тоже был холодильник, а если повезет – интернет и телефон. На мертвых не было никаких опозновательных знаков, из чего я заключила, что из десанта никто не погиб или они, как полагается в приличной армии, забрали свои трупы с собой. “Этого из Шхема” нигде не было - ни мертвого, ни живого. Я надеюсь, что они его загребли. Пусть теперь рассказывает об ужасах израильской оккупации узбекскому начальнику конвоя на узбекской же зоне. При мысли о том, что он мог исчезнуть до начала десанта и рыщет, вооруженный, по этим горам, мне стало так плохо, что я чуть не упала с кресла.

Вот и штаб. Компьютер они забрали, телефон молчит, связь оборвана. Я подкатилась к столу, стала шарить по ящикам. Вот он, мой израильский паспорт. Нашелся. Тут же – Господи, целехонькая, - лежала папка с моим семейным архивом. Я не видела свой чемодан с того дня, как меня взяли в плен, и думала, что он давно лежит на дне какого-нибудь ущелья. Как же я обрадовалась! Это же мои предки, пусть не раввины, не цадики, а какие-то кантонисты с коммунистами, но они мои. Я есть то что я есть потому что я плоть от их плоти. Все-таки это солидный кусок закваски, раз после всего я еще жива и не сошла с ума. Прав был прадед Ким Кан Чоль.