Город на холме
Шрифт:
Мне понравились ее прямые вопросы. Что связывало нас с Малкой? Горячий асфальт хранит любой отпечаток. Фактически лишенный матери, выходец из изолированной от всего народа общины с высоким уровнем насилия, я целиком, не рассуждая, отдался первой же женщине, вздумавшей меня приласкать. Мое счастье, что это оказалась Малка, а не кто-то другой. Отпечаток в асфальте сделан, мне уже никого другого не полюбить. А она? Она нарисовала мне двух странных, но до чего же прекрасных существ и дала гребешок починить. Она засыпала у меня на плече, делилась запахом жасмина от своих волос и чистым, как у младенца, дыханием. А я не нашел ничего лучше, чем рассказывать ей про размежевание в наш последний разговор. Я не собираюсь отказываться от
Школа Кордоба на холме между Тель Румейдой наверху и Бейт Хадассой внизу была постоянным источником конфликтов. В любом месте, в том же Иерусалиме, дети кидают камни, ссорятся и обзываются. Но в Хевроне не бывает обычных бытовых ссор. Любая, даже самая маленькая конфронтация между арабами и евреями – и все взлетело и обломки похоронили всех. Девочки из Кордобы пользовались крутой каменной лестницей, чтобы не мозолить глаза жителям Тель Румейды и выйти сразу на дорогу. Проблема в том, что лестница проходила по границе поселения, и мы не были в праве сказать детям поселенцев там не появляться. Все, что мы могли – это торчать там в надежде, что наше присутствие предотвратит наиболее серьезные инциденты. Была моя очередь стоять у подножия лестницы, а еще несколько солдат стояли сверху. Про мою вывихнутую ногу все благополучно забыли. Я бы сам про нее с удовольствием забыл.
– Шрага, уйди отсюда, – донеслось у меня из-за спины.
Вот так, скромненько и со вкусом.
– Адас, ты мне не начальство, – бросил я через плечо.
– Мой отец тут всем начальство.
Еще того не легче. Человеку двенадцать лет, а уже такие амбиции. Она еще что-то говорила, но я уже не слышал. Я уловил легкое ритмичное постукивание, незнакомое большинству, но я этот звук узнал сразу. Кто-то постукивал тростью по верхним ступеням лестницы. Белой тростью, такой же, как у Риши. Я поднял голову. Девочки спускались молча, не было слышно обычного смеха и болтовни. Лица у всех были напряженные, у маленьких – испуганные, у старших – презрительные. Только у одной, той, что с тростью, лицо было непроницаемым и сосредоточенным. Красивая аккуратная одежда, хороший рюкзак, белые гольфы. Сразу видно, что ее в семье любят. В воздухе носились камни и консервные банки, солдаты сверху кричали на детей поселенцев, чтобы те прекратили хулиганить, а она шла уверенно и спокойно. Она не хочет больше бояться. Не хочет и не будет. А сделать для нее я ничего не могу. Только самому подставляться под камни.
Сначала я не мог взять в толк, почему родители отпускают ее одну. В городе такая обстановка, а арабские мальчишки - это та еще стая шакалов. Найти кого-то слабого и всей кодлой его травить - это их любимое занятие. Я наблюдал такое много раз и в Иерусалиме, и в Газе, и здесь. Неужели нельзя обучать ее дома? Вряд ли в этой школе есть то, что ей нужно. Но чем больше я задумывался об этом, тем больше понимал – они правы. Нельзя делать из слепой девочки тепличное растение. Родители не вечны, ей надо учиться жить среди людей и взаимодействовать с ними. Неправ был я, когда позволил Рише засесть в нашей комнате, всего бояться, изолироваться от мира, отстать в развитии. В общем, когда я вернусь со сборов, картина у нас поменяется.
Отснятый Эзрой ролик висел в интернете уже несколько дней. Моего лица там не было видно, голоса не было слышно, но отрицать свой поступок я не собирался. Спросят – признаюсь. В одно прекрасное утро Хиллари прибежала на блокпост с квадратными глазами:
– От командира бригады Хеврон требуют расследования.
– Кто требует?
– Ну кто обычно требует. Пресса, левые депутаты, Бе-Целем [97] .
Да, положение. Надо признаваться, иначе докопаются до Эзры, и его карьера в армии закончится. А я резервист, с меня какой спрос?
97
Бе-Целем (ивр.) -
И вот я перед командиром бригады. Полковник, усталое лицо, седые виски. Мне за месяц тут все обрыдло, а он должен постоянно управляться со всем зоопарком. Арабы, поселенцы, солдаты, полицейские, международные наблюдатели. И пресса в Израиле требует отчета за каждый чих. Судя по его репликам, с моим личным делом он перед беседой ознакомился.
– Зачем ты это сделал, Стамблер?
– Я не хотел оставлять работу не законченной, мефакед. Я не выношу беспорядка.
– Ты это своим дружкам-поселенцам скажи. После них всегда то помойка, то пепелище.
– Поселенцы иногда бывают не правы. Они такие же люди, как все. Но дело, которое они делают, святое и правильное.
– Чем ты на гражданке занимаешься, такой умный?
– Десятник на стойке.
– И ты на стройке выучил английский так, что на тебя раз, два, три… восемь жалоб от международных наблюдателей?
– Мефакед, они вам самому не надоели?
Он усмехнулся, не сдержался.
– Ладно, оставим наблюдателей. Объясни мне, что это за братание с поселенцами. Хорошо, я понимаю, у тебя шуры-муры с кем-то из их дочерей, но ты приехал сюда служить, а не устраивать свои личные дела.
– Виноват, мефакед.
– В чем виноват?
– В том, что плохо стреляю. Если бы я стрелял хорошо, то этот тип уже не был бы моей проблемой, а я, соответственно, не создавал бы проблем вам.
Самого главного я ему не сказал. Человек, который с трех до шестнадцати лет провел в йешиве, читая мелкий шрифт при плохом освещении, по определению не может хорошо стрелять. Можно сбросить вес, накачать мышцы, сменить осанку. Но глаза не вернешь.
Полковник хмыкнул:
– Это ты мне так деликатно напоминаешь, что ты совершил подвиг и задержал террориста? Думаешь, я сам не понимаю, что тебя надо награждать, а не наказывать?
– Меня не надо награждать. Пока он не сдох, моя работа не сделана.
– Если бы моя работа была такой же простой, как твоя. Но, к сожалению, это не так. Если я не отчитаюсь о расследовании и наказании, то отчет будут требовать у начальника округа, а за дело возмется военная прокуратура. Там другие сроки. Поэтому я накажу тебя в административном порядке сам. Понижение в звании до рядового и две недели тюрьмы. Как твоя нога?
– Болит.
– Очень хорошо. Будешь отбывать срок в тюремной больнице. Там режим полегче и там тебя таки будут лечить. Это вообще безобразие, что ты с таким ранением тут ковылял. Иди.
Я уже открывал дверь, когда услышал:
– Стамблер!
– Да, мефакед.
– Не забудь позвонить домой. В тюрьме у тебя телефона не будет.
Уходить с базы мне было запрещено, теперь я официально числился арестованным. Тель Румейда готовилась к субботе, а я сидел у входа на базу, безоружный, со следами от свежеспоротых капральских полосок на рукавах. Ждал наряд военной полиции, который должен был меня забрать. С одной стороны, я хотел попрощаться с Ури и Хиллари. С другой стороны, мне было неудобно мешать им готовиться к субботе и лишний раз напоминать о своих неприятностях. С третьей стороны, я боялся, что их соседи превратят мои проводы в политическую демонстрацию. Конечно, это честь, когда люди такого калибра признали тебя за своего и проявляют с тобой солидарность. Но командир тоже отнесся ко мне по-человечески, и я не хотел его подводить. Как всегда, на небесах все решили, не спрашивая у меня. Несколько человек увидели меня по дороге с работы и сами обо всем догадались. Люди все приходили и приходили к воротам базы. Собралась небольшая толпа и начались крики.