Город на холме
Шрифт:
В следующем году нас порадовали законными браками Натан с Ришей. Я оглянуться не успел, а они уже не маленькие, принимают взрослые решения и стоят под хупой с какими-то посторонними людьми. Конечно, то, что люди посторонние, это мое мнение, а его, как Малка не уставала мне повторять, никто не спрашивал. Но если бы спросили – я бы ничего, кроме хорошего, ни про Нехаму, ни про Азарию не сказал. Нехама была красива спокойной утонченной красотой польской аристократки, вроде тех, что фигурировали в рассказах теток, маминых сестер. Она обгоняла Натана в образовании, росла в куда лучших условиях и все равно умудрялась держаться в его тени. Значит, он действительно ей дороже всего остального Что до Азарии, то он внушил мне уважение еще до свадьбы и на самой церемонии не разочаровал. Совершенно слепой, он пошел под хупу сам, с прямой спиной, легкими, уверенными шагами. Никаких тросточек, никаких родственников, ведущих под руки. Унизительный обычый, просто стыдно. Что это за жених, которого надо вести под хупу под руки как глупого
282
Обычно это благословение читает отец на бар-мицве сына.
А вот Бина внушала мне серьезное беспокойство, и оно росло, как нарыв. Когда-то я вообще отрицал, что у людей есть чувства, судил только по делам. За несколько лет, не без помощи Офиры и Малки, до меня наконец дошло, что чувства как раз и определяют все остальное, а дела – это результат. Меня беспокоило не то, что Бина не собирается замуж (не лепить же на человека ярлык старой девы в двадцать два года), а почему не собирается. С Малкой я это не обсуждал, слишком неутешительные выводы напрашивались. Бина не реже двух раз в месяц заходила ко мне на стройку в гости, а когда приезжала в Хеврон, ночевала у подруг. Она действительно серьезно относилась к запрету злоязычия и не сказала про Малку ни одной гадости. У нее были другие способы выразить свое неодобрение. Сначала я думал, что Бине, как и матери, не нравятся малкин возраст, не безупречно еврейская родословная и обстоятельства рождения Реувена. Потом понял – нет. Там куда более тяжелый случай. Даже если бы я взял в жены девушку из знатного еврейского дома, тепличное растение не взявшее в руки ни одной книжки кроме молитвенника, реакция Бины никуда бы не делась. Ревность, типичная ревность. Во всех книжках семья вроде той, в которой мы с Биной выросли, называлась “дисфункциональной”. Для меня это был красивый набор звуков, но что-то очень не так в семье, где старший брат и сестра-подросток вынуждены брать на себя функции родителей, взрослых людей. Мы с Биной действовали как давно и прочно женатая супружеская пара, солидарно и слажено. Я и сам был хорош, нечего сказать. Мне льстило ее подчинение и обожание, я не упускал случая ткнуть Залмана в то, что в изучении Торы он может быть и звезда, но дома главный я. И во что это вылилось? Столько лет прошло, а Залман продолжает нас обоих ненавидеть. После очередного новомесячия и свалки у Котеля, Бина пришла на стройку с рукой в гипсе на перевязке. Каждая групповая женская молитва у Котеля кончалась для нее синяками и царапинами, но такого не было не разу.
– Кто? – спросил я.
– Стулья на этот раз были с металлическими ножками, а не с пластмассовыми. Мне попало в локоть. Я не видела, кто кидал.
Все она видела, только говорить не хочет. А кидал Залман и группа ревнителей благочестия, которую он возглавляет. Откуда им было знать, что на самом деле они сражаются не за соблюдение закона в святом месте, а за залмановы комплексы, его зависть ко мне и злобу на Бину.
– Хочешь, я тебя в Европу отправлю?
– В Европу? – удивилась Бина – А что я там буду делать?
– Отдыхать ты там будешь. На красивое смотреть. Ты же всю жизнь вкалывала, я хочу, чтобы ты отдохнула.
Вкалывала – это еще мягко сказано. Свое время национальной службы Бина провела в качестве добровольной помощницы в отделе детской онкологии. Я бы на этой работе через неделю проклял Бога и весь свет. А у нее – крепкая как алмаз вера и железобетонное терпение. Зейде Рувен гордился бы.
– Ну что я там буду делать одна без тебя? И как это – отдыхать и ничего не делать?
Опять двадцать пять. Взрослая умная девушка, а рассуждает как подросток. Если я поеду заграницу, то с Малкой.
– Бина, я не могу ехать в Европу. Слишком много европейцев имеют основания жаловаться на меня, и некоторые наверняка пожаловались. У меня есть все шансы провести отпуск в тюрьме.
– Ну и нечего мне там делать, если ты там не ко двору. Они нас ненавидят. Ты слишком увлечен европейской и вообще западной культурой. Твое сердце идет за твоими глазами [283] , и Бог знает, куда это увлечение заведет тебя.
Она взглянула в угол каравана, заменявшего мне офис, туда, где висели афиши “Отверженные”, “Riverdance”, “Призрак Оперы” и “Мисс Сайгон”. Еще до армии я попал в театр в первый раз. Офира никуда меня не тащила, ждала, пока я созрею сам. И хотя билет мне в последний момент она достала, я простоял как заколдованный все два часа, чудом в соляной столб не превратился. Да, меня завораживают красота и эстетика и высокого уровня мастерство, не важно, в чем. Опять виноват. Опять не стремлюсь к одному-единственному возможному идеалу – еврея, которому ничего не нужно кроме Торы. Хабад заменил ему весь остальной мир… Раз Бина права, какой смысл на нее злиться?
283
«Не
– Не хочешь – как хочешь, – сухо сказал я. – Мое дело предложить. Скажи мне лучше, зачем тебе это надо? – и показал на ее загипсованную руку.
– Как “зачем”? Половина евреев у главной еврейской святыни не смеют вслух молиться. Это, по – твоему, правильно?
– Это не главная святыня. Вот там где действительно главная святыня, ни один еврей, ни мужчина, ни женщина, рта не имеют права раскрыть [284] .
Я поднимался на Храмовую Гору несколько раз и не испытал там ничего, кроме унижения. Это надо же додуматься, из самого святого места на земле устроить для евреев маленький филиал ГУЛАГа. Куда там, в лагерной столовой Гиора спокойно благославлял еду, а человек, который впоследствии спас моего сына, отвечал “амен”. В последнее восхождение из женщин в нашей группе была только Хиллари, что не могло не вызвать несколько напряженной атмосферы. На стандартный полицейский инструктаж “не молиться, не петь, губами не шевелить”, она совершенно по-школьному подняла руку и спросила: “А стихи читать можно?” - “Какие стихи?” опешил полицейский. “Талантливые”.
– “Пусть читает”, - сказал сопровождающий из ВАКФа. Одолжение сделал, чтобы ему провалиться. Хиллари стартовала, и с первых слогов я узнал любимое стихотворение Розмари, которое она часто читала мне в больнице.
284
На Храмовой Горе евреи не имеют права совершать никаких культовых действий (кланяться, молиться), чтобы не оскорбить религиозных чувств мусульман. Группы еврейских паломников сопровождают израильские полицейские и служащие мусульманского ВАКФа, администрирующего территорию Храмовой Горы.
Пауза.
How silent is this placeHow sacred is this place. [285]285
Автор – Маргарет Драйберт (1890–1945), родилась в Англии, по образованию педагог. Занималась миссионерской работой в Китае и Сингапуре. Была интернирована японцами в трудовом лагере на Суматре. Погибла в заключении. Стихотворение написано в лагере и соузницы его сохранили.
Она смотрела в одну точку поверх голов, крупные слезы катились по лицу и падали в песок, и слова рвались изо рта, с трудом преодолевая сопротивление сжатых челюстей.
– We bear our load to Him… This is our Paradise Road… How silent is this place… How sacred is this place… [286]
– Амен, – отозвался Ури.
– Амен, – повторил я.
– Амен… Амен… Амен… – проносилось над Храмовой Горой.
286
Мы несем Ему наше бремя… Это наша дорога в Ган Эден… Как тихо это место… Как свято это место.
Только сейчас до этих стражей порядка дошло, что Хиллари их элементарно надула со своим английским языком. Но что писать в отчете? Что женщина оставила их в дураках? Да и боязно как-то арестовывать женщину на глазах мужа и еще нескольких пусть невооруженных, но очень серьезно настроенных людей. В любых других обстоятельствах я бы сказал, что Хиллари, как всегда, работает театром одной актрисы, но не здесь. Она не виновата, что ей не дали тихо спокойно помолиться, и нашла другой способ выразить свои религиозные чувства и свой протест. Так же, как Бина около Котеля со своим миньяном.
– Тебе не страшно нарушать? – услышал я голос Бины.
– А тебе?
– А мы не нарушаем. Дочери Раши надевали тфилин и талит. Прикасаться к свитку Торы запрета нет. Мы стоим так, что на мужской половине нас просто не может быть слышно. Мы не кричим и не поем. Что я нарушаю?
– Я не рав. Это не мое дело указывать людям, что и как им соблюдать. Самому бы разобраться.
– Но восходить на Храмовую Гору запрещено.
– Я все понимаю. Запрещено потому, что Мошиах не пришел. Мошиах не приходит, потому что Храм не построен. Храм не построен, потому что евреи не достойны. Пока евреи не достойны, Мошиах не придет. Так и ходим по кругу. Тебе не надоело?