Город на холме
Шрифт:
Малка бесшумно скользнула со своего стула, села на скамейку рядом с Сигалит и достала из сумочки блокнот с ручкой. Наклоняясь к Сигалит так, что их волосы почти соприкасались, она зашептала так, как будто по большому секрету.
– Тебе понадобится больше еды. Когда я кормила двоих, то ела в три горла, и все равно было мало. Скажи, что тебе можно, а что нельзя, и все будет.
– Схуг нельзя. От него у младенцев колики. Цветную капусту и брокколи нельзя, их от этого пучит. На лосось у меня аллергия. И шоколад нельзя. То есть мне-то можно, а мой сын потом сыпью покрывается и полночи не спит. А так все можно.
И было
– Удачи вам!
– Мазаль тов!
– Спасибо!
– Не забывайте нас! Фотографии присылайте!
– Какая она красотка, наша бат Неве Тирца!
Как-то раз субботним утром мы с Малкой выгуливали наш коллектив в парке. Через час коллектив устал от прыжков и беготни, и мы сели на скамейку попить и перекусить.
– Мама, дай банан! (это Шимон).
– Мама, можно я ей дам бутылку? (это Реувен).
– Фири надо а-а (дальше что-то по-русски).
– Шрага, дай ему банан, тебе ближе.
– Аба, я вниз головой хочу! (это опять Шимон)
– И я хочу! (это Реувен).
Имелись в виду крутилки и вертелки в воздухе, для которых мама не подходила, зато папа был в самый раз.
– Ваксун ви а цибелэ мит а коп ин дрэрд [289] – как всегда вылез идиш в самый неподходящий момент. Малка привыкла, а вот молодежь застыла от неожиданности и уставилась на меня с открытыми ртами. Я счел за лучшее перейти на иврит.
– Шимон, вот тебе банан. Реувен, вот тебе сок. Вот так, дай ей бутылку, не урони. Малка, бери это чудо и идите а-а. Мы вас здесь подождем.
289
Ваксун ви а цибелэ мит а коп ин дрэрд (идиш) - Расти бы вам как луковицы, головой в землю.
В общем, все занялись своими делами, и только тут я увидел, что с соседней скамейки за нами напряженно следят. Девушка-подросток в длинной юбке. Что я ей скажу? Разглядывать людей в общественном месте не запрещено. Совсем еще детское лицо искажено напряженным взрослым выражением, взгляд прикован к Шимону, урчащему над бананом. Я шагнул к скамейке и спросил:
– Я могу чем-то тебе помочь?
Она с трудом оторвала взгляд от детей и перевела на меня.
– Реб Шрага, это вы?
Нет, не я.
– А ты-то кто?
– Гитте Лея Городецки. Фейга моя старшая сестра.
Точно, у Фейги была младшая сестренка, Гитте Лея. Между ними было два брата. Теперь я ее узнал.
На ее лице был написан страх и усилия воли по преодолению этого страха. Несмотря на жару, она зябко куталась в кофту, ветер из пустыни шевелил каштановые с рыжиной пряди, выбившиеся из косы.
– Я не собираюсь воевать с вами за детей, не беспокойтесь, – медленно падали слова. – Я вижу,
Не переставая следить за детьми, я сел на скамейку, но не рядом, чтобы ее не смущать. У Фейги действительно никого нет. Мужа убили, детей забрали, меня убить не удалось, а в двух других терактах она участвовала только на вспомогательных ролях. Не мудрено, что этой арабской семейке она уже не нужна, что они от нее отказались.
– Я каждый месяц езжу в Неве Тирцу. Каждый месяц Фейга выходит ко мне на свидание, молча разворачивается и уходит. Она общается только с адвокатом и журналистами.
Да, общается она. Так общается, что допрыгается до психиатрического диагноза и бессрочного заключения. В каждом интервью она рассказывала, что евреи, оккупанты и колонизаторы, украли чужую землю, и единственное, о чем она жалеет, это что не пропорола мне живот, как полагается. Конечно, нам всем будет легче, если она угодит в психушку и не выйдет оттуда до конца своих дней. Но я не хотел, как легче. Я искренне хотел, чтобы она раскаялась, чтобы любила своих детей. При наличии раскаяния, хоть каких-то человеческих чувств, я бы сам привел к ней ее детей, как бы тяжело это ни было нам с Малкой. Но там только яд, только ненависть. Для Всевышнего нет ничего невозможного, и если Фейга когда-нибудь раскается, то это будет целиком заслугой вот этой вот девочки, поставленной перед непосильной взрослой задачей и выполняющей эту задачу в высшей степени достойно.
Я посмотрел в конец аллеи и увидел, что к нам направляются Малка с Офирой. Да и коллектив застоялся.
– Ты где ночевала? – спросил я Гитте Лею.
– В синагоге, на скамейке.
– Ты завтракала?
Молчание.
– Знаешь что, идем к нам. Перекусишь, отдохнешь. Ты же не можешь до конца шаббата по улицам болтаться и ждать автобуса в Иерусалим. Не бойся, вот идет моя жена.
Дети с прогулки умотались и без капризов пошли спать. Рахель вырубилась прямо у Гитте Леи на коленях. Когда Малка вернулась из детской комнаты, Гитте Лея обратилась к нам обоим:
– Я могу задать вам вопрос? Почему вы назвали их Шимон и Рахель? Почему именно эти имена, а не какие-то другие?
– Шимон это в честь моего деда, – улыбнулась Малка.
– Он был талмид-хахам?
– Нет, он был ученый. А еще он воевал с наци и очень любил меня.
– А Рахель в честь кого?
Малка бросила на меня тревожный взгляд. Она знала. Больше никто не знал.
– Рахель это в честь моей прабабушки. Она была большая праведница, – солгал я.
То есть праведницей она конечно была, но звали ее совсем по-другому. О том, что полное имя нашей младшей было Тхия-Рахель, я тоже умолчал. Мне безумно нравилась депутат Кнессета, пришедшая в суд поддержать Малку, уроженка далекого северного города, где ночи светлы и на стене дома написано, какая сторона улицы опаснее при артобстреле. И потом наша Рахель действительно умирала, отвергнутая матерью, и воскресла, согретая любовью женщин, пусть совершивших ошибку, но не забывших главного. А раз воскресла, значит Тхия [290] .
290
Тхия – еврейский аналог имени Анастасия. Оба имени означают “возрождение”.