Город на холме
Шрифт:
– А мы? – спросила Мейрав.
– А вы идите домой. Журналистов интересует только ваша мама.
Солдатка ушла. Мы распрощались с семейством, Орли с Яроном отбыли в Тель-Авив, тесть сказал, что придет завтра один.
– Дед, ты нас забыл спросить? – возмутилась Смадар на иврите. – А мы тут что, мимо пробегали?
– Девочки, дед прав. Ничего интересного там завтра не будет. Еще одна порция соплей про то, как им тяжело живется при оккупации. Я думала, вам уже надоело.
– Ну, в общем, надоело… – согласились близнецы.
– Так и идите себе в школу. Когда мне была нужна поддержка, вы меня поддержали. Завтра только вердикт объявят.
– А если оправдают? – две пары глаз широко распахнуты, две тонкие беззащитные шейки вытянуты. Вылитая мать. Нет, все-таки русские – жесткие люди, совершенно не жалеют детей. Какого черта тесть их сюда привел смотреть на этот кошмар? Рано им, рано. Похоже, он осознал свою ошибку.
– Если оправдают,
Мы с Малкой остались одни. Некоторое время она просто сидела с закрытыми глазами и молчала. Сидела, конечно, у меня на коленях и голову мне на плечо положила. Все, больше мне ничего не надо. Кто-то общается с миром разумом, кто-то языком, кто-то интуицией. Залман и Моше-Довид предпочли бы существовать в виде бестелесного разума, чтобы заботы по поддержанию тела не отвлекали их от изучения Торы. Натан, как антенна, ловит эмоции окружающих, и поэтому, оценивая людей и предсказывая их поступки, всегда оставляет меня далеко позади. Я же всегда предпочитал взаимодействовать с миром при помощи тела, физически изменять свою среду обитания. Ребенком и подростком я ни одного урока не мог высидеть в йешиве до конца. Мне обязательно надо было встать, походить, сделать что-нибудь конкретное. В дебатах мудрецов, в хитросплетениях логики, я пытался ухватиться хоть за какую-нибудь деталь, которая бы раскрыла мне, как применить полученные знания в собственной жизни. Искал и не находил. Арамейские слова просачивались сквозь пальцы, как песок, оставляя после себя слабую головную боль. Кстати, мой дебют как сантехника состоялся не в Хевроне, а задолго до этого, в родной йешиве. Из-за очередной заварушки на территориях арабский сантехник не явился, и сделать работу было некому. О том, чтобы платить арабу с территорий столько, сколько его труд действительно стоил, речь даже не заходила. Платить тот минимум, который потребует себе за работу любой еврей, даже оле-хадаш, их душила большая жаба. Я покрутился в библиотеке, посмотрел, как работает тамошний сантехник, где какие вентели, и сумел повторить этот нехитрый набор действий. Несмотря ни на что, я надеялся, что отец похвалит меня за инициативу, расторопность и за то, что руки растут из правильного места. Черта с два. Он только наорал, что не дело сыну уважаемого человека копаться в канализации, что я его опозорил и что если я хочу продолжать его сердить, то отлынивать от изучения Торы это самый верный способ. Отлынивать от изучения Торы, я, конечно, не перестал. Только перестал интересоваться, что отец по этому поводу скажет.
– Шрага, с тобой так тепло… спокойно… безопасно.
Вот, слышишь, лживая пиранья. Ей со мной тепло, спокойно и безопасно. Мне захотелось ее порадовать и я сказал:
– Ярон… пусть приходит к нам, если тебе это в радость. Но один.
– Не придет, – зашелестело у моего плеча. – Ты бы пришел в дом, где меня видеть не хотят?
– Не смей сравнивать, – прошептал я, прижимая ее к себе. – Не смей.
– Ты мать свою забросил только потому, что я ей не нравлюсь.
Я не забросил. Я деньги на счет перевожу. А общаться, чтобы поставить галочку в графе “почитай отца и мать” - увольте. У меня всегда было плохо с исполнением непонятных бессмысленных ритуалов.
На следующее утро мы сидели в той же комнате вдвоем с тестем и смотрели в экран. Малку опять изолировали, потому что свидетелям наблюдать за процессом не полагалось. Судья терпеливо выслушал длинную сагу об ужасах оккупации и драматическую речь адвоката. Сьемки подделаны, Малка наговаривает на ее клиента, чтобы опорочить национально-освободительную борьбу палестинского народа. Но это все судью не убедило. Валид Иссам Кобейри был признан виновным и приговорен к десяти годам тюрьмы с последующим выдворением по месту рождения – в сектор Газа. Будем надеятся, что Ури Страг прав со своим медицинским заключением. Национально-освободительная борьба палестинского народа пусть ищет себе новый символ. А нам пора домой. Зал суда опустел, экран погас. Дверь распахнулась, и появился судья собственной персоной. Он заглянул в бумажку:
– Гиора Литманович.
– Здесь! – по-военному откликнулся тесть.
Судья пожал ему руку.
– Вы воспитали замечательную дочь.
Самое интересное, что он прав. Пусть тесть не видел Малку с трех до восемнадцати лет, но он так себя вел, что она его уважала. Это и есть воспитание.
Судья повернулся ко мне.
– А ты, значит, и есть тот самый садист, который каждый день кого-нибудь избивает между завтраком и утренней молитвой?
– Вообще-то молиться полагается до завтрака, – изрек я.
Видимо, я опять чего-то не понял или что-то не то сказал, потому что тесть и судья переглянулись с таким видом, как будто им трудно не засмеяться.
– Слушайте, как ваша дочь с ним живет?
– Очень хорошо. Вы же слышали, ваша честь.
– Слышал. Значит так, Аспергер. Я выслушивал этот бред, что ты будто бы истязал свою жену с единственной целью – не дать им повода для
Распорядившись таким образом, судья нас оставил.
– Как он меня назвал? – спросил я тестя.
– Аспергер. Это такая болезнь, когда у человека плохо с чувством юмора, он воспринимает все буквально и не видит за деталями общей картины.
На крыше меня ждал сюрприз. Там толпилась вся судебная канцелярия, десяток младших офицеров и десяток солдат. Вертолет взмыл в небо, они сорвали с голов береты и замахали нам вслед.
Их было много, этих людей, чьих имен я так никогда и не узнал, – мужчин и женщин, религиозных и светских, в форме и без оной. Они провожали Малку теплыми взглядами и говорили ей добрые слова, они дарили ей цветы и отказывались брать у нее деньги за бензин, они отдавали ей честь и просили благословения. Народ сам, своей властью, ее признал. Теперь, когда все всплыло, Малка стала посещать нашу местную микву, не боясь начать в маленькой Кирьят-Арбе волну слухов и напугать пожилую баланит [280] до инфаркта. В первое посещение ее тут же пропустили без очереди в отдельный люксовый бассейн, куда допускались только невесты перед свадьбой, женщины, пришедшие на первое окунание после родов и жены арестованных. Баланит не cмогла сдержать слез. А Малка и в микве не перестала быть соцработником.
280
Смотрительница миквы.
– Гверет Либерман, давайте попробуем следующий раз сменить рутину. Я подожду своей очереди на общих основаниях, а вы не будете так расстраиваться.
– Да разве же дело во мне, деточка? Тебя вон как истерзали.
– Но ведь не съели, а так, обгрызли по мелочи. Как же я без вашей помощи окунаться-то буду?
Все получилось так, как Малка хотела. Неисправимая оптимистка, она надеялась, что евреи все-таки поняли, что их ждет в многоконфессиональном государстве, управляемом по законам Шариата. Я хоть и не был оптимистом, но тоже надеялся. К моему удивлению и радости кое-что поняли наши близнецы. Не могу сказать, что они на следующее утро проснулись праведницами, но они перестали скандалить с Малкой, а мне теперь хамили не постоянно, а так, по настроению. Уже победа.
Не успели мы отойти от одной судебной эпопеи, как мне пришло письмо из Хайфы. Там говорилось, что я вызываюсь ответчиком по делу, где другими ответчиками значились, ни больше, ни меньше, Государство Израиль и Армия Обороны Израиля. Мне от такой чести плохо не станет? В качестве истцов значились Кен и Милдред Каннингем. Родители Рахели. То, что иск гражданский, а не уголовный, меня не слишком утешило. А по-настоящему я разозлился когда узнал, что они подали в суд на компанию “Катерпиллар”. Странно, но иск против израильского правительства и ЦАХАЛа не вызвал у меня таких сильных эмоций. За последние несколько лет я какой только строительной техникой не управлял, но бульдозер DS9 Caterpillar был у меня первым, и я, как дурак, к нему сентиментально привязался. Уже сколько еврейских домов было разрушено этой машиной, но для меня он когда-то был домом большим, чем казарма. В этой кабине я впервые почувствовал себя хозяином своего пространства. Я был никем, нищим необразованным мальчишкой из средневекового гетто и, управляя этим бульдозером, впервые понял, что могу кем-то стать. Но это все мои личные дела. А так поведение супругов Каннингем напоминало мне поведение Реувена. Он был энергичный и подвижный мальчишка, но страшно неуклюжий, типичный слоненок в посудной лавке, точно не в Малку. Он постоянно обо что-нибудь стукался и приходил от этого в ярость, хватал первый попавшийся предмет и начинал со всей дури колотить о мебель, дверь или любое другое препятствие, посмевшее у него на пути оказаться. Но человеку все-таки четыре года, а тут взрослые люди. Их дочь решила бросаться под бульдозер, а виновата в этом, конечно же компания, эти самые бульдозеры производящая.
Когда представитель прокуратуры заявил мне, что я буду давать показания из-за барьера, чтобы истцы меня не увидели, я хотел встать и уйти. Почему я должен прятаться? Я не совершил преступления, не был осужден. Перебирая в памяти подробности того мартовского дня семилетней давности, я не мог обозначить ни одного момента, о котором мог бы сказать “если бы я не…”. Я оказался в этом бульдозере, потому что родился в еврейской семье в Иерусалиме. Потому что я перестал верить тем, кто меня учил, и тому, чему меня учили. Все равно от моей учебы и молитвы не было никакого проку, не может быть проку, когда с ненавистью и из-под палки. Самое лучшее, что я мог сделать, – это встать на пути у убийц. Заслонить собой мать, младших, Офиру, Малку, которую я тогда еще не имел счастья знать. Я благодарен Всевышнему за то, что он дал мне такую возможность. Окажись я в этом бульдозере еще раз, я бы делал все то же самое.