Город на холме
Шрифт:
– Ага. Мультфильмы. Это так мы, значит, за ребенком смотрим.
– У меня не было, пусть у него будет. Не вижу проблемы.
– Тебе они просто самому нравятся.
Конечно, нравятся. И музыка, и графика. А еще мне нравится, что Малка не боится говорить мне правду. Значит, доверяет. В те ночи, когда мы спали по отдельности, меня преследовали тяжелые сны из собственного детства. Мамино лицо, лицо человека, привыкшего к насилию, отупевшего от страха. Каким надо быть извергом, чтобы жена тебя боялась.
Через два дня военная прокуратура предъявила Валиду Иссаму Кобейри формальное обвинение, а вместе с обвинением исчез повод для продолжения голодовки. Арабские СМИ и их ивритоязычный филиал “а-Арец” объявили, что борьба палестинского правозащитника входит в новую фазу и его не сломит никакая клевета. Военные власти решили сделать процесс открытым и пустить на него журналистов. Это лучше любой пресс-конференции.
–
– Почему? – сделала Малка невинные глаза.
– А то сами не понимаете.
За три дня до первого заседания “а-Арец” опубликовала Малкины данные с соответствующими комментариями. Ну конечно, необразованная репатриантка из России, склонная, как и все они, к тоталитарному сознанию, живет в поселении и делает все, что ей диктуют. В поселениях, оказывается, мужчины диктуют женщинам, сабры иммигрантам, урожденные евреи герам, а рав диктует всем. Странно они нас себе представляют. Даже мне с моим более чем отрывочным образованием был виден нижайший уровень этой журналистики. Назвав Малку необразованной, они конкретно облажались. У них у самих дипломы Еврейского Университета в Иерусалиме. Я уже не говорю о том, что кроме стандартного набора русский-английский-иврит, она знала еще и французский настолько, чтобы читать на нем профессиональную литературу. Их версию происхождения ожогов и шрамов у Малки на спине мне узнать еще предстояло.
Когда на следующий день я явился на утреннюю молитву в русский миньян, народ встал и зааплодировал. Для меня это было более чем странно, я не сталкивался раньше с этим обычаем и вообще ничем не заслужил оваций. На работе шеф сказал:
– Береги ее, that lotus blossom [271] of yours.
Он бы еще напомнил завести машину, прежде чем ехать, и автомат дома не забыть.
– Почему lotus blossom?
– спросил я. Лучше использовать возможность узнать что-то новое, чем без толку раздражаться.
271
Цветок лотос, стереотипное название восточноазиатской женщины в американском английском.
– Да каждая из них, в общем, цветок, – неопределенно хмыкнул шеф. – Если не мегера, конечно.
В течении всего времени до процесса мы находили у дверей нашей квартиры корзины с цветами, воздушные шарики, домашнее печенье и записки “Не бойся, сестренка” и “К правде, к правде стремись, чтобы ты жил и владел землей, которую Господь, Бог твой, дает тебе” [272] .
Накануне процесса я пошел на вечернюю молитву в синагогу Авраама Авину. Бессильный сделать больше, чем уже сделал, я мог только одно – просить. Просить, чтобы ей не причинили больше боли, чем она может выдержать. Молитва за других у меня всегда шла легче и чище, чем молитва за себя. То, что я знал о себе, тянуло меня вниз, обращаться наверх с просьбами о себе лично я не решался. Пусть Всевышний сохранит меня, пока я нужен. После окончания молитвы Ури Страг тронул меня за локоть.
272
Дварим, 16:20.
– Пойдем на улицу. Это не разговор для святого места.
Мы вышли.
– Не бойся, он сдохнет. Голодовка больше двух месяцев – это гарантировано посаженная печень. Это я тебе как врач говорю. Максимум полгода-год. Но это при условии, что голодовка честная.
– А что, бывает, что они тайком едят?
– А как же. Марвана Баргути [273] даже на видео записали, когда он во время голодовки весь обед стрескал.
– А когда это было?
– Когда-то в середине нулевых, не помню точно. Был большой скандал. Ты что, не помнишь?
273
Видный террорист, ответственный по крайней мере за пять смертей, в том числе убийство православного монаха, и, тем не менее, называемый в израильской прессе «палестинским Ганди». На суде отказывался мыться и бриться, а во время голодовки тайком ел, за этим занятием и был заснят на камеру.
Ну да. В середине нулевых у меня не было проблем, насущнее Марвана Баргути с его липовой голодовкой.
Заседание назначили почему-то на час дня. Тесть сказал, что заберет близнецов из школы и встретит нас в здании суда. Я усомнился.
– Вы уверены, что они там нужны? Маленькие еще. Если они не центр внимания, они начинают бузить. Оно Малке надо?
– Им пора взрослеть. Если не сейчас, то когда?
В хевронском штабе сказали, что нам выделят транспорт и отвезут. Оружие мне велели не брать. В любой другой ситуации я бы их послал. Но раз они дают
– Give them hell, girl. Give them hell [274] .
Я не расслышал, что Малка ей ответила, да и сама рабанит наверное не расслышала. Над синагогой завис вертолет “Яншуф” [275] . Женщины как по команде ухватились за свои шляпки и косынки. В усилитель, перекрывая шум двигателей, раздалось распоряжение:
– Стамблер, поднимитесь на крышу, оба два! Ваше такси приехало.
Одним из главных моих в жизни удовольствий было управлять машинами – чем мощнее, тем лучше. Но никогда так не было, чтобы хоть один из этих грейдеров, бульдозеров, экскаваторов, кранов на платформе – вот так вот преодолел свою тяжесть и взмыл в небо. С 2000 года я в той или иной степени солдат, а в вертолет сел впервые. Господи, как легко и хорошо. Но я тут же вспомнил, куда мы летим, и сжал Малкину руку. А вот она, похоже, об этом думать не хотела. Только и слышалось:
274
Give them hell, girl. Give them hell (англ.) – Покажи им, где раки зимуют, девочка. Покажи им.
275
Так в Израиле называют вертолет Blackhawk. “Яншуф” на иврите означает “сова”.
– Шрага, посмотри, какая красота! Это что, Эйн-Геди? Нет, Эйн-Геди дальше на восток! Ой, видишь там красные крыши? Это Кармей-Цур? Не знаешь? А кто знает?
В ней было все, чего мне так не хватало в себе самом, – легкость и яркость, теплые живые эмоции и доверие к миру. Как маяк на темном берегу, оно светило, это доверие, не убитое ни пытками, ни насилием. Светило всем, кому посчастливилось с ней рядом находиться.
Нас ссадили на крышу, и скоро я понял, почему. Перед зданием суда толпились люди с видеокамерами, стояло много полицейских машин и вэнов с названиями разных новостных каналов. Какими-то коридорами нас провели в комнату с длинным столом для конференций и экраном на стене. В углу на табуретке стоял титан с кипятком, лежало все для кофе и чаепития. За столом сидели тесть, Мейрав и Смадар и еще какие-то люди. Увидев мать, Мейрав и Смадар встали. Я ни разу не замечал за ними ничего, кроме общеизраильской расхлябанности и типично сефардского пофигизма (да простит мне Йосеф), а тут они встали синхронно и четко, как регулировщицы на пхеньянском перекрестке. “Встаньте, мисс Джин Луиза, – отчетливо прозвенело у меня в голове. – идет ваш отец”.
Сюрпризы на этом не закончились. Я уже научился читать Малкино лицо и понял, что она удивлена и обрадована. Прежде чем до меня дошло, что происходит, она обнимала двух других сидящих за столом – стройную немолодую даму в брючном костюме и парня в джинсах и черной водолазке.
– Шрага, это мой брат Ярон. А это его мать, Орли.
Орли, которая в свое время вынимала из тестя душу, почему ему на голову свалилась дочь из России. Ярон, бывший для нас всех непроходящей головной болью потому, что после армии он вышел из шкафа и жил со своим бойфрендом. Тесть страдал, я сказал, что извращенцев в моем доме не будет, а Малка, набравшаяся в университете всяких идей, честила нас гомофобами и мракобесами. Они все-таки пришли ее поддержать. Насчет Орли у меня была своя теория. Ее старший сын делал ученую степень в Бостоне и, если я не ошибаюсь, намылился там остаться. От Ярона внуков она уже точно не дождется. Остается Малка, вот она и решила помириться. Пускай. Все равно никто не заменит нам Офиру. Что до Ярона, то черт его знает. Малка к нам его не приглашала. Но есть интернет, есть телефон, да и до Тель-Авива недалеко. Значит, они все-таки общались. Наверное, что-то нормальное есть в его душе, раз он любит свою сестру. Кто бы ее не любил.