Город на холме
Шрифт:
Пришлось сидеть за перегородкой. В конце концов, это ненадолго. На вопросы судьи и адвокатов отвечал какой-то другой человек, с таким же лицом и таким же голосом, как у меня, с такой же синей с белым кипой на поседевших в прошлом году волосах, в таких же джинсах и таком же свитере, но это был не я. Настоящий я уже давно бы встал и сказал – мы уже шестьдесят лет здесь защищаемся и будем защищаться еще шестьдесят. И еще. Сколько понадобится. Кому не нравится – катитесь из нашей страны к чертям собачьим.
Заседание с моим участием закончилось, я вышел на стоянку, сел в машину, но никуда не поехал. Ждать пришлось недолго, из здания суда вышли супруги Каннингем в сопровождении адвоката. Я вышел из машины и медленно
– Мистер Каннингем и вы, мэм. Вы просили суд, чтобы вам позволили увидеть того, кто управлял бульдозером. Вам было отказано. Я считаю, что это несправедливо. Это был я. Моя фамилия Стамблер. Вы вправе высказать мне все, что хотите.
– Вы не имеете права разговаривать с моими клиентами напрямую. Только через меня, – раздался голос с утрированным арабским акцентом.
Заткнись, дерьмо. Я не хочу видеть тебя иначе, чем через прицел, а слышать не хочу вообще. Я не нуждаюсь в посредниках и уж во всяком случае, ты мне для этого не подходишь.
Милдред напряженно вглядывалась в меня, словно искала чего-то. Кен смотрел куда-то мимо, его лицо застыло от ненависти. Интересно, долго мы будем так стоять? Наконец, Милдред нарушила молчание:
– Ты хочешь попросить у нас прощения?
– Нет, мэм. Мне жаль Рахель и жаль вас, но я не мог сформировать намерения ее убить хотя бы потому, что никогда не видел ее живой.
Наконец-то Кен соизволил на меня взглянуть.
– Тебе нравится издеваться над нашим горем? Ты убил нашу дочь, и тебе не в чем раскаиваться?
– Не в чем, мистер Каннингем. Вы хотели видеть водителя бульдозера, и я не видел причин прятаться от вас. Но если вы хотите раскаяния и извинений, то за этим вы должны идти не ко мне, не к моему командованию и не к моему правительству. Люди, которым ваша дочь помогала, считают убийство еврейских гражданских лиц легитимной вооруженной борьбой. Это их право, но и жизнь вашей дочери они оценили за дешево. Они сочли, что ее можно принести в жертву ради пустого дома и туннеля под ним. У вашей дочери был выбор, кого защищать и кому помогать. Она сделала этот выбор и за него расплатилась. У меня не было выбора. Евреев некому защитить, кроме меня и других таких же. Эта обязанность для меня свята, я не могу представить себе другого поведения и не собираюсь оправдываться.
– Наша дочь находилась в оппозиции злу. Она была солидарна с людьми, находящимися под жестокой оккупацией. Ты обвиняешь их в том, что они сопротивляются.
Такое впечатление, как будто я разговариваю со стенкой. Неужели моего английского не хватает? Как будто я только что не говорил о выборе и о расплате за выбор. Значит, оккупация? Сейчас и об оккупации поговорим.
– Вы забыли историю своей страны, мистер Каннингем. Ваши предки осваивали те земли, которые сейчас называются штатом Орегон, земли, которые им с роду не принадлежали. Они строили форты, школы и церкви, прокладывали железные дороги и делали все это с винтовкой в руках. Они верили в то, что нет ничего чище и лучше их цивилизации, и они победили. Кажется, это называется manifest destiny. У нас тут своя manifest destiny, во всяком случае, древнее вашей.
– Ты закончил свою лекцию по американской истории? – спросил адвокат. Я продолжал выжидательно смотреть на Кена, даже ресницами не пошевелил.
– Какое все это имеет отношение к моей дочери? – устало спросил Каннингем. На лице араба появилось выражение, одинаковое для адвокатов во всем мире, когда хочется засунуть клиенту в рот грязный носок, да вот нельзя.
Я не мог смотреть на Милдред, потому что то, что я сейчас собирался сказать, не говорят матери, потерявшей ребенка, будь это хоть двести раз правдой. А отцу – можно, он мужчина, он не развалится. Его задачей было научить
– Какое отношение? Самое прямое. На вашем месте я бы гордился такими предками и научил бы тому же свою дочь. Тогда Рахель гордилась бы тем, что она американка, и служила бы своей стране вместо того, чтобы помогать разрушать чужую. Она бы нашла более интересное и продуктивное занятие, чем жечь американский флаг. Почему она так ненавидела свой дом, мистер Каннингем? Может быть, ей было там плохо?
Кен понял. Он двинулся, чтобы ударить меня, но с двух сторон его удержали жена и адвокат.
– Ты за это ответишь!
– Непременно. Я для того и назвался вам. Шрага Стамблер из Кирьят-Арбы.
Я не мог отказать себе и проследил реакцию адвоката на название Кирьят-Арба. Могут у меня быть свои маленькие удовольствия?
Они развернулись и ушли. Я сидел в машине и теперь, когда закончились протокольные обязанности по выражению сочувствия, сердце исходило кровью по-настоящему. Рахель Теллер, шестнадцати лет, пиццерия в Карней Шомроне. Двое других подростков умерли сразу, а она еще неделю мучилась. Рахель Гавиш, убитая на глазах старого отца. Рахель Леви, семнадцати лет, пошла за покупками в иерусалимский супермаркет и не вернулась. Рахель Шабо, спокойно ждущая смерти над телами троих маленьких сыновей. Рахель Бен Абу, шестнадцати лет, пошла в нетанийский торговый центр купить красивых тряпочек с первой в жизни зарплаты, которая оказалась последней. Я уверен, что вспомнил не всех. Не всех жертв мира по имени Рахель [281] .
281
Не всех. В течение обеих интифад было убито еще шесть женщин и девушек по имени Рахель. Рахель Тамари, Рахель Села, Рахель Мунк, Рахель Тегатрио, Рахель Кор и младший сержант Рахель Леви.
Все-таки Хиллари мне очень помогла. Посреди всех своих забот она нашла время отыскать и распечатать кучу англоязычных материалов по теме, за субботним столом рассказывать про заселение Орегона и manifest destiny и отыскать фотографию, на которой Рахель жгла американский флаг. Когда Кен и Милдред Каннингем просили суд о возможности посмотреть в глаза “убийце дочери” - чего они, собственно, ожидали? Может быть, кого-то, кто истерзан чувством вины и озлоблен на правительство, пославшее его в Газу? Или какое-нибудь кровожадное пугало, идеально подходящее для очередного кровавого навета? При всем моем сочувствии их горю, я просто не мог дать им ни того, ни другого.
В Гиват Офире вовсю шло строительство, несколько караванов уже были готовы принять хозяев, и к осени 2010-го Алекс с Тали дозрели до хупы. На празднество чуть ли не в полном составе завалилась йешива Шавей Хеврон, какие-то рок-гитаристы, с которыми Алекс дружил в Рамат-Гане, Талины подружки по гонкам на мотоциклах (первый в Израиле клуб девушек-байкеров), явно впервые в жизни надевшие длинные юбки. Одного из братьев Тали я узнал по срочной службе в Газе семилетней давности. Разделить эту разношерстную толпу на мужчин и женщин не удалось, и я увидел, как Малка утешает мать Алекса, тепло и сосредоточенно, как будто они одни и нет вокруг шумной толпы. Не зная русского языка, я, тем не менее, примерно представлял себе этот диалог. Инна извинялась, что год назад наорала на Малку по телефону. На что Малка отвечала, что она давным-давно про это забыла, какие могут быть разборки и обиды в такой счастливый и радостный день, и что мы все благодарны Инне за то, что она воспитала такого сына.