Город Дождя
Шрифт:
торопился к себе в тёплую норку, громко стрекотали кузнечики, вероятно, обсуждая перед
сном главные события уходящего дня. Приближающаяся тьма напугала меня, и я уговорила
Андрея повернуть назад. Перед тем как отправиться домой, мы проводили радугу
прощальным взглядом, и обещали друг другу, что в следующий раз обязательно дойдём до
неё…
Однако это вовсе не тот древний антиквариат, о котором я вспомнила в начале; даже сейчас
память упрямо не хочет обращаться
отмахнуться, сделать вид, что ничего этого не было. Как я уже отмечала, это воспоминание,
эта старая плёнка кинофильма была разорвана на несколько отрывков.
Итак, сцена первая – я стою одна в соседнем деревенском дворе и любуюсь кудрявыми
мягкими овечками и баранами, глажу их по шерсти, трогаю их красивые, гладкие,
извилистые рога. У моих ног вьётся маленький белоснежный ягнёнок, шевелит крохотными
ушками, смешно мекает, тычется в ладонь мягким носом, лижет её своим маленьким
нежным языком, словно принял меня за свою маму. В воздухе сладко пахнет
свежеиспеченными пирогами и парным молоком. Потом какой-то мужчина неожиданно
подходит к нам, грубо хватает за рога одного взрослого барана и куда-то тащит. Все
разбегаются, остаёмся только мы и этот маленький ласковый ягнёнок. Он бежит за этим
мужчиной и отчаянно мекает, будто просит отпустить этого несчастного барана. “Это его
папа!” – догадываюсь я, и бегу следом, не в силах что-либо сделать. Вскоре мужчина
останавливается. Бросает в нашу сторону недовольный взгляд. Затем в его руке мелькает
острый нож. Он перерезает горло барану. Наступает тишина. Ягнёнок больше не кричит, не
просит. Он всё понял, и просто смотрит, как на грязную землю капает густая мёртвая кровь.
Ещё какое-то время он стоит так, потом оборачивается ко мне, делает навстречу несколько
неуверенных шагов, но, взглянув мне в глаза, вдруг отворачивается и быстро уносится
прочь.
Сцена вторая – я сижу за большим столом на деревянной табуретке, кругом много людей.
Они поют весёлые песни, чему-то радуются. Сквозь громкий шум до меня доносится
недовольный голос матери. Я ничего не ем. Ей это не нравится. Она не знает, что меня
тошнит. Гости хвалят еду, хорошо приготовленное мясо, которое стоит прямо передо мной в
огромной металлической чашке. Мне хорошо известно откуда оно, и поэтому меня тошнит.
Мама продолжает настаивать, подвигает ко мне чашку. Я чувствую, что дрожу всем телом.
Сцена третья – меня ругают за опрокинутую чашку с бараниной, негодуют, отчитывают. Им
не понятен мой поступок, они возмущены моим поведением. Я стою, опустив глаза, по
щекам текут слёзы. Меня
одном языке, могут так катастрофически не понимать друг друга. Мне уже почти не жаль
этого барана, мне просто очень стыдно. Я поступила не правильно. Такой быть нельзя. В
голове звучит лишь одно: “Я запомню, запомню, мамочка! Я постараюсь больше не
разочаровывать тебя”. Я понимаю, что отличаюсь чем-то от этой человеческой стаи, но
впредь буду стараться сделать всё возможное, чтобы стать такой же, как они.
Сцена четвёртая: поздний вечер, на крыльце дома сидит мама с какой-то пожилой
женщиной, кажется, нашей соседкой; они не видят меня – я затаилась в огороде, где
спряталась за большим кустом крыжовника. Женщина говорит маме: “Мальчишка у тебя
резвый, правильный. А девчонка какая-то блаженная…” Я не знаю значение этого слова, но
чувствую острый страх и глубокую обиду. Плёнка заканчивается.
Теперь мне понятно, почему это воспоминание покоилось на самом дне колодца минувшего,
почему обычное сравнение Грома возмутило меня, ведь с того самого дня мне было
известно, что звери тоже любят, тоже хотят одиночества, и они понимают, что такое смерть.
– Иллюзия, пожалуйста, пойдём со мной, – сказал Гром, никак не реагируя на мою грубость.
Мне стало неловко: в конце концов, он искренне заботится обо мне, многое сделал для меня,
чтобы так разговаривать с ним. Наверно, иметь такого родителя – великое счастье. Гром был
полной противоположностью моему отцу. Возможно, именно поэтому я так холодно и
колюче воспринимаю его внимание.
– Хорошо, – согласилась я, решив, что, в сущности, мне тут больше нечего делать.
Гром обрадовался и проводил меня в машину. Потом он ушёл, сказав, что скоро вернётся,
чтобы отвезти меня в общежитие. Я забралась на заднее сиденье и захлопнула дверцу. Тут
пахло бензином, лосьоном для бритья, табаком, кофе и одиночеством. На задней полке
автомобиля я обнаружила дорожную аптечку, несколько журналов о рыбалке и технике,
книгу по ремонту и обустройству дома; там же я нашла пыльную истрёпанную игрушку –
маленького жёлтого зайца без одного глаза. Гром говорил, что потерял всю свою семью в
страшной аварии. Неужели у него когда-то был маленький ребёнок? Куклы, мячики,
различные формочки, которые я находила во многих домах, на детских площадках, просто
на улицах, говорили о том, что здесь всё-таки жили дети. Возможно, они исчезли отсюда
после убийства подопытного мальчика. Возможно, они живы и Город где-то прячет их. Я