Город Дождя
Шрифт:
ничтожные годы в этом узилище. Но ты не такая, я чувствую это. Тебе не нужны их
фальшивые радости. Я знаю, ты ещё слишком молода, и тебе страшно сделать этот выбор, ты
боишься пролить хотя бы капельку невинной крови, но послушай меня – разве эти недалёкие
дрожащие овцы заслуживают жалости?
Я бросила на него непонимающий взгляд.
– Хочешь сказать, вы настоящие? – громко спросила я, обведя глазами окружающих меня
вампиров. – Разве вам можно верить?
уничтожать всё, пока больше нечего будет разрушать, кроме вашего собственного района?
Мир смотрел на меня с удивлением. Затянувшиеся молчание осторожно шептало мне о том,
что пора было уже подумать о бегстве, но отсюда был лишь один выход, который вряд ли
являлся верным: я не разбилась тогда, сорвавшись в непонятную бездонную пропасть, но это
вовсе не значило, что мне также повезёт в следующий раз.
– Не ожидал это услышать, – произнёс, наконец, Мир. – Значит, ты выбрала их?
В этот момент он выглядел таким серьёзным и угрожающим, словно воплощал в себе всё
величие тьмы. Чтобы прогнать страх, я заставила себя улыбнуться в душе и пустить в голову
иронические мысли: “Интересно, чтобы за вид у него был, скажи я сейчас, что в моём мире
вампиры давно не отталкивающие злодеи-убийцы, вселяющие страх и трепет, а всего-
навсего предмет поклонения возбуждённо визжащей толпы девчонок у кинотеатра?” Это
немного помогло. Однако мне было трудно отыскать ответ на вопрос Мира. Я никого не
выбирала, а просто отвергла бессмысленные идеи и намерения вампиров. Я понимала, что
поступаю опрометчиво, но меньше всего мне хотелось слышать свою собственную ложь. В
любом случае, я не видела сильной разницы между тем, чтобы спрыгнуть с крыши или быть
убитой вампирами, хотя, если хорошо подумать, моя гордость могла смириться только с
первым вариантом. В этом заключалась вся моя сущность.
Как-то на выставке художников-сюрреалистов, проходившей в одном из московских музеев,
Лекса познакомила меня со своим другом, “большим любителем искусства и женщин” – как
она представила мне этого мужчину. Его звали Адам, что мне очень понравилось, поскольку
до этого я ещё не знала никого лично, кто бы носил подобное имя. На вид ему было около
сорока лет, он был невысокого роста и крепкого телосложения, но больше всего в его
внешности мне запомнились длинные чёрные усы, которые смешно дёргались всякий раз,
когда он что-то излишне эмоционально рассказывал, и маленькая острая бородка, которая
вытягивала его и без того продолговатое лицо. Адам довольно странно приветствовал Лексу.
– Моя прекрасная Лилит! –
Выглядишь неотразимо. Глядя на твою красоту, я всегда испытываю танталовые муки.
Она рассмеялась очаровательным игривым смехом, а потом представила нас друг другу.
Адам сразу окрестил меня “таинственной невидимкой”, вероятно, из-за моей привычки
завешиваться волосами: они были длинные и густые, поэтому, когда я распускала их,
служили мне надёжным прикрытием от лишних любопытных взглядов, не пуская в мой
тёмный заснеженный мир непрошенных чужаков, которым вовсе не нужно было видеть, как
там стремительно замерзают моря и реки, как почва покрывается ледником, как гибнет
вокруг всё живое.
– Люблю эту работу, – сказал Адам, взглянув на картину Макса Эрнста “Европа после дождя
II”. – Трагическое зрелище.
– Не такое уж трагическое, – возразила Лекса. – Взгляни, какое ясное небо. Тут есть надежда.
Адам посмотрел на неё с таким обожанием и страстью, что мне стало неловко. Я
почувствовала себя третьей лишней.
– Ты права, – произнёс он, – ведь как сказал великий Гёте: “Надежда живёт даже у самых
могил”.
– Не всегда, – вдруг сказала я и тут же пожалела.
Лекса догадывалась, что меня мучает, хотя я делилась с ней далеко не всеми мыслями, но
мне вовсе не хотелось обнажать свою душу перед совершенно незнакомым мне человеком: к
этому времени, я уже окончательно убедилась, что это глупо и бесполезно. В конце концов,
что привело меня к такому невесёлому концу? Маленький биоробот дал сбой и захотел
перерезать собственные провода или как-то иначе отключить своё питание? Моя собственная
гордость? Возможно. Но больше всего – отчаянье и потеря надежды. Чтобы как-то ответить
на любопытный вопрос в глазах Адама, я сказала:
– Я просто подумала о том, что если бы испытывала невыносимые муки, умирая от
неизлечимой болезни, и знала, что жить мне осталось лишь несколько дней, то я бы сама
ушла из жизни. Потому что болезнь не должна победить. Последний шаг должен быть за
мной.
– Ты слышишь? – сказала Лекса своему знакомому и многозначительно посмотрела на него.
Он кивнул и странно улыбнулся ей в ответ. Лекса поняла меня, я в этом не сомневаюсь.
Единственное в чём я не уверена – чувствовала ли она подобное, думала ли об этом, или
только понимала. Но за одно только это понимание я боготворила её. Мне было тяжело,
когда она вдруг предала меня – исчезла в моей жизни, равнодушно попрощавшись. Как