Гонзаго
Шрифт:
— А-а-а… — заскулил он, чуть не плача, — теперь-то уж точно все пропало! Сволочи, гады, паразиты, твари вы безмозглые, поганые… нате же… нате… Ах-ах-ах-ах-ах!
Комната наполнилась хрустом раздавливаемых насекомых и резким противным запахом от их останков, а в телефонной трубке в то же самое время запели прерывистые и нудные гудки. Это Михаил Наумович Равиковский обреченно повесил трубку своего новенького японского аппарата. Да и ради чего теперь прижимать ее к уху и вслушиваться с напряжением, когда все понятно и так! Он отлично уловил последние звуки, дошедшие до него через телефон от Веремеева, хотя уже интуитивно понял заранее, в процессе их самых последних разговоров, что этой прекрасной камеи ему вовек не видать.
Равиковскому хотелось забыться и избавиться от ощущения непоправимости, которое принесла эта теплая майская ночь, чтобы с приходом света и солнца все вернулось на круги своя. Ведь не зря же с самого детства ему твердили, что утро вечера мудренее. А ночи уж и того подавно.
Он с надеждой взглянул на волнистые занавески окна, за которыми нарождавшееся утро медленно и робко начинало прогонять коварную ночь.
Но надо прямо заявить, что ожиданиям Михаила Наумовича не суждено было сбыться и принести облегчения. А, можно сказать, что даже совсем и наоборот. Только он стал понемногу забываться, как внезапно запиликал его мобильный телефон. Ругаясь про себя последними словами, он почти с ненавистью взял трубку и по определителю номера понял, что звонил его родной сын Семен.
«Боже мой! Неужели по пьянке опять в какую-нибудь дурацкую историю вляпался, кретин? — подумал он раздраженно. — Ну не в меня парень совсем уродился, не в меня. Не в деда и даже не в отца. Что-то, похоже, напорчено было в крови и даже очень прилично. Скорее всего, у Амалии кто-то в родне был таким разгульным и развратным. Может, кто с цыганами снюхался втихаря? Видали, одной девчонки ему мало, так чуть не каждый день новую подавай. Нет, надо будет при случае крепенько в родословной покопаться. Одним словом, получился какой-то легкомысленный растратчик и потребитель, да и только. Шляется с телками по разным кабакам, паразит. Только и знает, что деньги отцовские проматывает, вместо того чтобы их копить, лелеять и преумножать. Ну и наследничка бог послал! Нет, не видно в нем надежного национального стержня. Надо бы его в Израиль на время к брату Иосифу отправить на перевоспитание. Там климат совсем другой, более жесткий и суровый. А так, чувствую, толку не будет никакого».
Но по голосу было ясно, что на этот раз Сема был более-менее трезвым. Меля какую-то чепуху про несметное количество кошек, собравшихся у его гаража, Сема пожаловался, что боится один на улицу выходить, и требовал, чтобы отец поскорее приехал за ним на автомашине. Равиковский, назвав про себя сына полоумным идиотом, сначала подумал, что у Семы от праздного образа жизни поехала крыша, и задал ему несложный контрольный вопрос: знает ли он, какое сейчас время суток и сколько вообще времени на часах. Оказалось, что Сема в курсе. Озадаченный таким ответом, Михаил Наумович понял, что без поездки здесь уж никак не обойтись. Ну, не милицию же против котов вызывать! Не ровен час еще и того…
Он прошел в спальню, предупредил сладко посапывающую супругу, чтобы она не волновалась, что он по делу на полчасика отлучится, и тут же отбыл в хорошо известном ему направлении.
При подъезде к выстроенному им
— Ничего себе, и веселенькая же компания тут собралась, мама дорогая, — промямлил он, пугливо побегав глазами по сторонам.
Коты же машины абсолютно не испугались, а, наоборот, вели себя очень нагло и скорее агрессивно.
Тогда он медленно подъехал почти вплотную к гаражу и, приоткрыв правое переднее стекло, позвал:
— Семе-ен, а Семен, ты здесь?
— А где же мне еще быть-то? — ответил подавленный голос младшего Равиковского изнутри. — Ну, что, теперь сам видишь, как они меня обложили. Я еще пока жить хочу, так что лучше уж здесь посижу.
Коты в это время почему-то начали волноваться, а парочка самых наглых запрыгнула прямо на капот автомобиля.
Михаил Наумович понял, что это неспроста. И вообще, во всех последних событиях было что-то такое… непонятно-подозрительное. Но что именно, пока сказать он не мог, потому как не понимал до конца. Он ненадолго задумался, а потом снова, но уже очень мягко, обратился к наследничку:
— Семен, ты мне честно скажи… Признайся, как на духу… Ты сегодня чего-нибудь такое… ну ты меня понимаешь, ты же не полный дурак… из ряда вон выходящее не выкинул случайно? А? Так ты мне честно признайся, Сема, сынок…
За железной дверью гаража на время все стихло, а потом после тяжкого вздоха снова раздался обиженный голос наследничка:
— Ну, кота я сегодня броде бы задавил. Пап, понимаешь, я с Лялькой по проспекту рулил, и народу вокруг никого, а он, этот котяра, вдруг как выбежит — и прямо под колеса тачки, осел, угодил. Ну что мне оставалось делать? Не башкой же об стекла биться. Поэтому я и не стал тормозить. Здоровый такой чертило, ну точно как собака какая. Прямо по башке ему и проехал. Но, пап, ведь не из-за этого же они… А? Как ты думаешь, пап?
Слушая сына, Михаил Наумович все время повторял одно и то же: «Ага, ага, ага…», а в заключение задал еще один странный вопросик:
— Слышь, Сема, скажи, а бабки, ну то есть старухи никакой в такой шляпке, повязанной шарфом, ты вместе с котом не заприметил? Вспомни, постарайся обязательно вспомнить, сынок!
— А чего тут и вспоминать-то! Ну как же, была какая-то старая кукла расфуфыренная с клюкой. Я ей полтинник в компенсацию за кота предложил, а потом даже и сотенную отдавал, а она мне ляпнула, что и сто тысяч за него бы не взяла. Что кот этот цены не имел. Да еще, причитая, стыдить потом начала, дура старая. Разве коты столько стоят? Пап, скажи, я ведь прав?
Равиковский тяжело задышал.
— Ну я так и знал! А скажи, в котором часу… ты не помнишь… ну это самое с тобой приключилось, Семен? Припомни, прошу тебя, сынок.
— А чего меня просить-то, еще было темно. Я после этого Ляльку до дому довез и тут же мигом сюда. Где-то около часу, а может, и пораньше чуток… Так, пап, ты чего — думаешь, что они на самом деле на меня обозлились из-за того самого кота, что я нечаянно раздавил? Что он у них, главным, что ли, был? Но мне кажется, что это фигня. Конечно же, полная фигня! — Он чуть помолчал, а потом спросил: — Ну так чего теперь? Чего теперь делать-то будем, отец? Мне ведь отсюда не выбраться и дверь в гараж не запереть. Я уже пробовал не один раз, так они сразу кидаются все ко мне и злобно рычат. Прямо как взбесились, заразы. Часа полтора уже здесь кукую. Иначе бы и звонить не стал…