Гонец московский
Шрифт:
– Переводить надо?
– Не надо! – отмахнулся Никита. – Пой!
Neprasau neprasau, mielas berneli,As viena nurausiu tevo linelius.Крупная птица – похоже, глухарь – сорвалась с заснеженной ветки, напуганная звуками, исторгаемыми литвинской глоткой. Отчаянно захлопала крыльями и, прежде чем Улан-мэрген успел согнуть лук, скрылась в чаще.
– Наготове стрелы держать надо! – весело окликнул татарина
– Я понял, что тот молодец, что из-за лесу выезжал, зовет девушку приходить и ему лён потеребить, – усмехнулся парень. – Как стемнеет…
– Молодец! – восхитился Вилкас. – А она ему отвечает, чтобы он сам свой лён теребил. – И лукаво добавил: – Двумя руками!
– Слушай, Волчок, – прервал его радостные излияния Никита. – А с чего это ты к рыцарю-крыжаку в слуги нанялся? Неужто другого дела не нашел?
– Молодой был, глупый! – безмятежно откликнулся литвин. – Как ты сейчас…
«Можно подумать, ты старик! – слегка обиделся ученик Горазда. – На сколько ты там старше? Года на три или четыре? Тоже мне…»
– А брат Жоффрей через Крево проезжал, когда к Даниловичам направлялся, – продолжал литвин. – Его оруженосец съел чего-то… Они, франки, все животами слабые – ни пива толком выпить не могут, ни закусить по-настоящему!
– Погоди! – Никита заметил, что головные сани остановились, а Добрян и де Тиссэ скачут легким галопом по обочине, поднимая тучи снежной пыли.
– Гожу, – согласился Вилкас. – Никак случилось чего?
Он огладил рукоять висевшей на седле палицы. Это оружие литвин предпочитал любому другому. Утверждал, что отцы его и деды с дубинами не боялись выходить против тевтонцев. И побеждали частенько. От хорошего удара дубиной ни один панцирь не спасет.
– Сейчас расскажут, – ответил Никита и не ошибся.
Подскакавший первым рыцарь коротко бросил литвину:
– Шлем, щит, меч! Быстро!
Когда слуга, выполняя приказ, бодро порысил к ближайшим саням, франк повернулся к Никите. От волнения он слегка искажал русские слова, хотя, будучи в спокойном расположении духа, разговаривал отменно.
– Охранник волноваться. Запах… как это… дым. Нет. Гарь.
– Точно! – подтвердил подъехавший наконец-то Добрян. – Там деревня должна быть. Десяток домов. Раньше мы когда-никогда заезжали к ним – хлебца сменять на ножи или топоры.
– Может, печки топят? Мороз ведь… – встрял Улан-мэрген.
– Тьфу на тебя! Не лез бы, когда старшие совет держат! – отмахнулся от татарчонка, как от назойливой мухи, смолянин. – Я тебя возьму понюхать… – И пояснил для Никиты, которого зауважал, когда увидел, как парень с мечом упражняется: – Что ж, я печного духа от пожарища не отличу?
– Что делать будем? – быстро спросил брат Жоффрей.
– Поглядеть бы надобно… – будто извиняясь, проговорил Добрян. – Я своих оставлю с обозом – мало ли чего? А мы бы как раз и съездили…
Никита прислушался – не шевельнется ли домовой в лапте? Дедушко наотрез отказался оставаться в Москве, хоть в княжеских хоромах, хоть на подворье кожемяки Прохора. Явился ночью во сне и пригрозил, что все равно не отстанет. Некуда, мол, ему деваться – во всех домах свои домовые имеются, никто чужака-приблуду принимать не захочет. Вот если Никита вдруг свой собственный дом захочет построить, тогда – да, тогда – конечно. Завсегда рад. А так ему и в лапте хорошо.
Уж уговаривал парень домовика и так, и эдак… Объяснял, что жизнь дорожная не для него, что покормить не всегда получится, что его, то бишь хозяина, убить могут – с кем домовой останется? Да и дорога предстоит в края чужедальние. Там поди своих – и добрых, и злых, и всяких-разных –
88
Кочедык – инструмент для плетения лаптей.
Парень опешил от такого напора, попытался спорить, но уже без былого убеждения, тем более что на всякий его довод домовой находил единственно верный и убедительный ответ.
Так что Никита махнул рукой и согласился путешествовать с лаптем за пазухой. Только спросил домового – не будет ли ему докучать соседство с ладанкой Александра Невского? «Отчего же не будет? Будет! – был ответ. – Только самую малость. Мне ж икона Егория Победоносца, что Горазд в красном углу держал, не мешала. Я – русский дух, а не какой-то там лепрехун… тьфу ты, ну ты… не выговоришь кличку заморскую… окаянный. И князь Александр – русский. Если бы не он, грудью вставший супротив свеев и немцев „чернокрестных“, может быть, люди русские сейчас бы по ропатам [89] молились? А русский русскому вреда не причинит!»
89
Ропата – немецкая (в общем случае – западноевропейская) церковь.
У Никиты имелось свое мнение насчет вреда, который один русский человек другому принести сможет, но спорить с дедушкой не оставалось уже сил.
С тех пор домовой нет-нет да и являлся парню по ночам. Садился в изголовье, перебирал волосы, будто вшей выискивал, но от прикосновения цепких маленьких пальцев уходила усталость, голова прояснялась, а утром хотелось горы свернуть. А еще дедушко оказался очень разговорчивым. И очень старым. Он помнил, что тревожило людей задолго до татаро-монгольского нашествия. Помнил времена, когда про Москву упоминали вскользь – небольшая крепостенка по-над слиянием двух рек, которая, неизвестно, простоит ли пару десятков лет или развалится, заброшенная за ненадобностью? Он не поучал, он просто рассказывал, но Никита слушал и не мог наслушаться.
Мудрости в маленьком, странном существе, которое по всем христианским установлением следовало бы гнать крестным знамением и молитвой, вмещалось столько, что на десяток чиньских мудрецов, о коих частенько упоминал Горазд, хватило бы. А еще домовой очень тонко чувствовал людей. Их помыслы, настроение, скрытую приязнь или неприязнь. Он и посоветовал парню не чураться дружбы с ордынцем – Улан-мэрген прямо-таки лучился восхищением и в самом деле почитал Никиту, как старшего брата. А в одну ночь сказал, что сердце франкского рыцаря полно тьмы и отчаяния. Мучает его что-то, грызет. Может, зависть, а может, совесть терзает за какой-то старый проступок. А скорее всего, и то и другое вместе. С тех пор Никита не слишком доверял слову крыжака. Правда, случая усомниться в его честности не было, но осадок-то остался… Зато Вилкас домовому понравился сразу. «Открытая душа… Такой человек враждует непримиримо, зато и дружит до гроба. Влюбляется один раз и навсегда, а если его чем обидеть, то не будет злобу таить, а выскажет все в лоб. Или в ухо кулаком съездит, чтобы неповадно…»