Голос
Шрифт:
Габриэль позвал его.
— Все в порядке? — спросил он.
— Да. Зал переполнен.
— Конечно. Все пришли посмотреть на тебя. Помни об этом. Люди собрались, чтобы посмотреть на тебя и послушать не чей-нибудь, а твой голос. И ты должен гордиться этим и быть довольным собой. Не стесняйся. Возможно, ты немного нервничаешь, но как только начнешь петь, станет легче. Сам знаешь.
— Да.
— Ну что, начинаем?
Он кивнул.
Габриэль положил руку ему на плечо.
— Тебе наверняка будет трудно смотреть в зал, где столько людей. Главное, начни петь,
— Да.
— Никаких представлений не будет, пока не закончится первое произведение. Мы хорошо все отрепетировали. Ты начнешь петь, и все будет отлично.
Габриэль подал знак режиссеру, махнул хору, который тут же затих и успокоился. Все было готово. Они были во всеоружии.
Свет погас. В зале воцарилась тишина. Занавес поехал вверх.
Вспомни о маме.
Пока зал не предстал перед ним, Гудлауг вспомнил маму на больничной койке, какой он видел ее в последний раз, и на мгновение отключился. Он пришел с отцом, они оба сели на край кровати. Мама была так слаба, что с трудом открывала глаза. Когда они закрылись, Гудлауг подумал, что она заснула, а потом мама медленно подняла веки и посмотрела на него, пытаясь улыбнуться. Они не могли остаться надолго. Когда пришло время расставаться, они с отцом поднялись, и Гудлауг впоследствии всегда жалел о том, что не поцеловал ее на прощание, — тогда они были вместе в последний раз. Он просто встал и вышел из палаты вслед за папой, и дверь за ними закрылась…
Занавес был поднят, и он встретился глазами с отцом. Зал исчез, только колючий взгляд родителя неотступно сверлил мальчика.
Из зала послышались смешки.
Гудлауг пришел в себя. Хор начал петь, и дирижер подал знак, а он не вступил. Дирижер попытался сделать вид, что ничего не случилось, и продолжал управлять хором. На следующем куплете солист вступил точно вовремя. Но тут что-то произошло.
Что-то случилось с его голосом.
— Дал петуха, — сказал Габриэль в холодном гостиничном номере Эрленда. — В голосе прорезались «флейты и свирели». Прямо с первого же произведения, и на этом все закончилось.
14
Габриэль неподвижно сидел на кровати и смотрел в одну точку. Мысленно он вновь стоял на сцене Городского кинотеатра перед затихающим хором. Гудлауг не понял, что произошло с его голосом, он откашлялся и попробовал запеть снова. Его отец вскочил, а сестра побежала на сцену, чтобы заставить брата остановиться. Народ поначалу стал перешептываться — у мальчика возникла какая-то проблема, но вскоре в зале то тут, то там послышались приглушенные смешки, все громче, потом кто-то засвистел. Габриэль подошел к Гудлаугу, хотел увести его со сцены, но тот стоял как вкопанный. Режиссер пытался опустить занавес. Конферансье выскочил на сцену с непотушенной сигаретой, не зная, что предпринять. В конце концов Габриэлю удалось увести Гудлауга, подталкивая его перед собой. Сестра мальчика пришла ему на помощь, взяла брата за руку и крикнула в зал, чтобы прекратили смеяться. В первом ряду отец солиста, точно окаменев, не двигался с места.
Габриэль
— У меня до сих пор мурашки бегут по коже, когда я вспоминаю об этом, — сказал он.
— Дал петуха? — повторил Эрленд. — Я совсем не спец…
— Так говорят, когда ломается голос. Голосовые связки растягиваются во время полового созревания, и если продолжаешь петь по-прежнему, то голос становится на октаву ниже. Получается не очень красиво, что-то вроде трели. Проблема, с которой сталкиваются все хоры мальчиков. Гудлауг мог бы петь еще два или три года, но повзрослел до времени. Созревание началось слишком рано, и в результате тот вечер стал самым несчастным в его жизни.
— Похоже, он считал вас хорошим другом, раз пришел поговорить после всего, что случилось.
— Можно и так сказать. Он мне доверял. Потом мы разошлись, как это бывает. Я пытался от всего сердца помочь ему, и он продолжал брать у меня уроки пения. Его отец не хотел прекращать занятий. Все еще надеялся сделать из своего сына певца. Поговаривал о том, чтобы послать его учиться в Италию или Германию, даже Англию. Англичане лучшие в этой области, по части мальчишеского сопрано. В Англии много выдающихся хористов. Только вот у чудо-детей звездная жизнь не очень длинная.
— Но Гудлауг так и не стал певцом?
— Нет, все было кончено. Его взрослый голос остался достаточно приятным, но, по правде, ничего особенного. А главное — у него совсем пропал интерес к пению. Все время, посвященное музыке, по большому счету все его детство было уничтожено этим вечером. Его отец пробовал подобрать других учителей, но из этого ничего не вышло. Искра потухла. Он шел на поводу у отца, а потом полностью остановился. Мне он поведал, что на самом деле вообще никогда не хотел заниматься музыкой. Ни становиться певцом и петь в хоре, ни выступать перед публикой. Все это были идеи его отца.
— До этого вы обмолвились о том, что что-то произошло впоследствии, — перебил Эрленд. — Через несколько лет после концерта в Городском кинотеатре. Мне кажется, вы как-то связываете это событие и тот факт, что отец Гудлауга сидит в инвалидном кресле. Или я ошибаюсь?
— Мало-помалу между Гудлаугом и его отцом образовалась пропасть. Вы точно уловили его настроение, когда он пришел к вам со своей дочерью, чтобы поговорить. Однако я не знаю всей истории. Только отдельные моменты.
— Но мне показалось, с ваших слов, что с сестрой у Гудлауга были теплые отношения.
— Никакого сомнения, — подтвердил Габриэль. — Она часто приходила вместе с ним на репетиции хора и всегда ходила на его концерты и в школу, и в церковь. Она была добра к нему, но занимала сторону отца. У того был невероятно сильный характер, неуступчивый и твердый как камень, когда он хотел чего-либо добиться. Но временами этот человек мог проявлять мягкость. Сестра в конце концов полностью перешла в его лагерь. Мальчик поднял настоящий бунт против отца. Я точно не знаю, что там произошло, но в итоге Гудлауг возненавидел родителя и упрекал его за все случившееся. Не только на сцене, но и вообще за все-все-все.