Голос скрипки
Шрифт:
– Доктор, я вас благодарю, и…
– Вы приняли меры?
Какие меры он должен был принять? Монтальбано растерялся.
– Я имею в виду «твинго», - подсказал доктор.
– Ах да, конечно.
По телефону врать было легко. Они попрощались, назначив встречу на пятницу утром, в день похорон.
Теперь все приобрело смысл. Синьора Ликальци удерживала часть денег, которые брала у мужа на виллу.
Впоследствии, уничтожив счета (останься Микела жива, она, безусловно, позаботилась бы об этом), она сохранила бы только тетрадку с записями. Сто пятнадцать миллионов оказались бы неучтенными, и синьора
Но зачем ей понадобились эти деньги? Ее шантажировали? Если да, то что скрывала Микела Ликальци?
На следующее утро, когда он уже собирался сесть в машину и ехать на работу, зазвонил телефон. Решил было не отвечать: телефонный звонок домой в это время мог быть только из комиссариата и означать еще одну головную боль.
Но победила та несомненная власть, которую имеет над людьми телефон.
– Сальво?
Он сразу узнал голос Ливии и почувствовал, как ноги становятся ватными.
– Ливия! Наконец-то! Ты где?
– В Монтелузе.
Что она делает в Монтелузе? Когда приехала?
– Я приеду за тобой. Ты на вокзале?
– Нет. Если ты меня подождешь, самое большее через полчаса я буду в Маринелле.
– Я подожду.
В чем дело? Что, черт возьми, происходит? Он позвонил в комиссариат:
– Не звоните пока мне домой.
За полчаса он выпил четыре чашки кофе. Опять поставил неаполитанскую кофеварку на газ. Потом услышал шум подъехавшей машины. Должно быть, такси Ливии. Открыл дверь. Но это было не такси, а машина Мими Ауджелло. Ливия вышла, автомобиль развернулся и уехал.
Монтальбано начал догадываться о происходящем.
Неухоженная, плохо причесанная, с кругами под опухшими от слез глазами. Но когда она успела так похудеть? Просто воробышек облезлый. Монтальбано почувствовал, как нежность и жалость переполняют его.
– Заходи, - он взял ее за руку, повел в дом, усадил в столовой. Увидел, что она дрожит.
– Тебе холодно.
– Да.
Пошел в спальню за пиджаком, вернулся, накрыл ей плечи.
– Хочешь кофе?
– Да.
Кофе как раз был готов, только очень горячий. Ливия даже не почувствовала, выпила залпом.
Ливия захотела устроиться на веранде. День был до того спокойный, что казался нереальным: воздух неподвижный, море едва плещется. Ливия долго молча смотрела на море, потом положила голову Сальво на плечо и заплакала, тихо, не всхлипывая. Слезы капали на столик. Монтальбано взял ее безжизненную руку. Ему безумно хотелось курить, но он крепился.
– Я ездила навестить Франсуа, - неожиданно произнесла Ливия.
– Я так и подумал.
– Я решила не предупреждать Франку. Села в самолет, потом в такси и явилась без предупреждения. Франсуа, как только увидел меня, бросился обнимать. Он в самом деле был мне рад. И я была счастлива, когда обнимала его, и страшно злилась на Франку и ее мужа, а больше всех на тебя. Я себя убедила, что все так и есть, как я подозревала: вы сговорились отнять у меня Франсуа. Ну и накинулась на них с оскорблениями. Вдруг, пока они пытались меня успокоить, я вижу, что Франсуа куда-то исчез. Я думала, они его спрятали, заперли на ключ, и стала кричать. Так громко, что все сбежались, дети Франки, Альдо, трое работников. Все спрашивали друг друга,
Она опять расплакалась, слишком долго сдерживала слезы.
– Отдохни. Пойди приляг. Потом расскажешь, - сказал Монтальбано, ему тяжело давались страдания Ливии. Хотелось ее обнять. Но он чувствовал, что делать этого не стоило.
– Мне нужно ехать, - сказала Ливия.
– Самолет вылетает из Палермо в 14.00.
– Я тебя провожу.
– Нет, я уже договорилась с Мими. Через час он за мной заедет.
«Пусть только Мими явится на работу, - подумал комиссар, - тут-то я ему и всыплю по первое число».
– Это он убедил меня повидаться с тобой, я хотела уехать еще вчера.
Теперь, того и гляди, окажется, что он еще и благодарить Мими должен.
– Ты не хотела меня видеть?
– Постарайся понять, Сальво. Мне нужно побыть одной, собраться с мыслями, найти какое-то решение. Для меня это был кошмар.
Комиссару не терпелось услышать окончание истории.
– Ну, а потом что было?
– Как только я увидела, что он входит в комнату, инстинктивно бросилась к нему. А он увернулся.
Монтальбано представил всю сцену, подобную той, которую пережил сам несколько дней назад.
– Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Я тебя люблю, но не уеду отсюда, не брошу своих братьев». Я так и окаменела, застыла на месте. Потом он говорит: «Если ты увезешь меня, я по правде убегу, и ты меня никогда не найдешь». И выбежал на улицу с криком: «Я здесь, я здесь». У меня, кажется, голова закружилась. Когда очнулась, лежала уже на кровати, Франка стояла рядом. Боже мой, какими жестокими бывают дети!
«А то, что с ним хотели сделать, разве не жестоко?» - подумал Монтальбано.
– Я до того ослабела, что когда захотела подняться, снова потеряла сознание. Франка меня не отпустила, вызвала врача, постоянно находилась рядом. Я заночевала у них. Заночевала! Всю ночь просидела на стуле, глядя в окно. На следующий день утром приехал Мими. Его вызвала сестра. Мими сделал для меня больше, чем брат. Он сделал так, чтобы я не встречалась при отъезде с Франсуа, он увез меня, показал пол Сицилии. Убедил приехать сюда хотя бы на час. «Вы должны поговорить, объясниться», - сказал он мне. Вчера вечером мы приехали в Монтелузу, он отвез меня в гостиницу «Делла Балле». Сегодня утром заехал за мной, чтобы привезти сюда, к тебе. Мой чемодан у него в машине.
– Думаю, нам не стоит объясняться из-за Франсуа, - сказал Монтальбано.
Объясняться бы стоило, если бы Ливия признала свою ошибку и нашла слова, доказывающие, что она понимает его чувства. Неужели она думает, что он, Сальво, ничего не почувствовал, когда осознал, что Франсуа потерян для них навсегда? Ливия не подпускала его к себе, замкнулась в своей боли, не видела ничего, кроме собственного отчаяния. А он? Разве они не были всегда парой, чьи отношения основаны на любви, конечно и на сексе тоже, но прежде всего на взаимопонимании, которое иногда переходило в полное согласие, почти сообщничество? Но лишнее слово сейчас могло привести к полному разрыву. И Монтальбано проглотил обиду.