Голос скрипки
Шрифт:
– Анна, ты только глупостей не выдумывай.
– Алё, синьор дохтур? Это вы пирсонально собственной пирсоной будете? Катарелла это. Звонил муж жертвенницы, спрашивал, не можете ли вы пирсонально ему позвонить в «Чолли» вечером сиводни, к примеру, часов в десять.
– Спасибо. Как прошел первый день на курсах?
– Да хорошо, синьор дохтур, хорошо. Я все-все понял. Инструктёр хвалил. Катарелла, говорит, таких людей, как вы, трудно найти.
Озарение наступило незадолго до восьми, и он не стал терять времени. Сел в машину, поехал в сторону Монтелузы.
–
Не прошло и пяти минут, как явился запыхавшийся Дзито.
– Я все сделал, как обещал. Ты видел пресс-конференцию?
– Да, Николо, и похоже, мы попали в точку.
– Ты можешь объяснить, почему эта граната так важна?
– А по-твоему, граната - это дерьмо собачье?
– Да ладно тебе, объясни лучше, в чем тут дело.
– Пока не могу. Да ты и сам, может, скоро поймешь, но я тут ни при чем, ничего тебе не говорил.
– Ну хорошо, тогда выкладывай, что я должен делать или говорить в новостях. Ты ведь за этим сюда приехал? Теперь ты - мой тайный режиссер.
– Только сделай, получишь подарок.
Он вытащил из кармана фотографию Микелы из тех, что ему дал доктор Ликальци, протянул Николо.
– Теперь ты единственный журналист, который знает, как выглядела синьора при жизни. В управлении полиции Монтелузы фотографий нет: удостоверение личности, водительские права, паспорт если и были, то их забрал преступник вместе с рюкзаком. Можешь показать ее телезрителям, если хочешь.
Николо Дзито явно пригорюнился.
– О каком же тогда одолжении ты хочешь меня попросить?
Монтальбано поднялся, пошел к двери и закрыл ее на ключ.
– Нет, - сказал Николо.
– Что «нет»?
– Нет, о чем бы ты ни попросил. Если ты запер дверь, я вмешиваться не хочу.
– Если ты мне поможешь, потом я дам тебе все, что нужно для скандала на государственном уровне.
Дзито не ответил, очевидно, борясь с собой: в его душе то пересиливала отвага, то брали верх опасения.
– Что я должен делать?
– спросил он наконец вполголоса.
– Сказать, что тебе позвонили два свидетеля.
– Они существуют?
– Один - да, другой - нет.
– Скажи мне только то, что говорил реальный свидетель.
– Нет, оба. Или всё, или ничего.
– Ты хоть понимаешь - если откроется, что одного свидетеля я выдумал, меня могут выгнать из ассоциации тележурналистов?
– Еще бы. В этом случае можешь сказать, что это я тебя заставил. Тогда нас вместе прогонят взашей, и пойдем мы с тобой выращивать бобы.
– Сделаем так. Сначала расскажи мне про выдуманного свидетеля. Если в него можно поверить, расскажешь про настоящего.
– Согласен. Сегодня после пресс-конференции позвонил тебе один человек, который охотился вблизи от того места, где застрелили Маурицио Ди Блази. И сказал, что все было не так, как заявил Панцакки. Потом повесил трубку, не назвав ни своего имени, ни фамилии. Явно был испуган. Преподнеси это как проходной эпизод, скажи, что не считаешь его важным, так как речь идет об анонимном звонке, а профессиональная этика журналиста не позволяет тебе придавать значения всяким анонимным инсинуациям.
– А между тем я уже все выложил.
– Извини, Николо, а разве это не ваша обычная тактика? Бросить камень и убрать руку за пазуху.
– На этот счет я тебе после скажу кое-что. Давай дальше, теперь о настоящем свидетеле.
–
– Это все?
– Все.
Николо теперь держался холодно: скорее всего, его вывело из себя замечание Монтальбано об обычной тактике журналистов.
– Кстати, о моей профессиональной этике. Сегодня после обеда мне позвонил один охотник и заявил, что все было не так, как сообщалось на пресс-конференции. Но так как он не захотел назвать себя, я в выпуске новостей ничего об этом не сказал.
– Ты что, смеешься надо мной?
– Сейчас я позову секретаршу и дам тебе послушать запись этого телефонного разговора, - сказал журналист, вставая.
– Извини, Николо. В этом нет необходимости.
Глава 11
Всю ночь он проворочался в постели, но так и не смог уснуть. Перед глазами стояла картина убийства Маурицио, который успел бросить ботинок в своих преследователей: комический и в то же время отчаянный жест несчастного человека, загнанного в угол. «Покарайте меня», - крикнул бедняга, и все поняли его мольбу так, как было удобно им: покарайте, мол, меня, потому что я ее изнасиловал и убил, накажите меня за мой грех. А что, если он-то имел в виду совсем другое? О чем он думал на самом деле? Накажите меня, потому что я другой, покарайте за то, что любил слишком сильно, за то, что родился на белый свет, можно продолжать до бесконечности; и тут комиссар остановился, потому что не терпел пустого философствования и потому что вдруг понял - он мог избавиться от этого мучительного видения, от этого вопля отчаяния одним-единственным способом: не задаваться общими вопросами, а противопоставить им факты.
И только после этого ему удалось на два часа забыться сном.
– Всех ко мне, - сказал он Мими Ауджелло, входя в комиссариат.
Через пять минут все собрались у него в кабинете.
– Присаживайтесь, - сказал Монтальбано.
– Это не официальное собрание, а дружеский разговор.
Мими и еще двое-трое сели, остальные остались стоять. Грассо, который заменял Катареллу, прислонился к косяку двери, одним ухом прислушиваясь к телефону.
– Вчера после телевизионного сообщения об убийстве Ди Блази доктор Ауджелло сделал заявление, глубоко меня задевшее. Доктор Ауджелло сказал мне примерно следующее: если бы расследование вел ты, бедняга остался бы в живых. Я бы мог ответить, что был отстранен от расследования начальником полиции, а значит, не несу никакой ответственности за случившееся. Формально все правильно. Но доктор Ауджелло прав. Когда начальник полиции вызвал меня, чтобы отстранить от расследования убийства Ликальци, во мне взыграла гордость. Я не возражал, не спорил, я дал ему понять, что мне плевать. И таким образом решил судьбу человека. Потому что я уверен: никто из вас не стал бы стрелять в несчастного, у которого с головой не все в порядке.