Год крысы
Шрифт:
Некоторое время Ксюша в напряжении ждала, прислушиваясь к доносившемуся с площади шуму.
По тому, как крики десятков голосов на площади сменялись напряженным вниманием во время речей Родиона, Ксюша поняла, что молодой оратор сумел завладеть вниманием толпы.
Ксюша не успела как следует обдумать, чем это может обернуться для нее и Матросова, как из люка вновь показалась Лолита. Она трусила по трапу, держа во рту плоский продолговатый предмет зеленоватого цвета. Ксюша почувствовала, как сердце ее замерло.
Лолита спрыгнула на пирс, подбежала к Ксюше и уселась у ее ног. Бока крысы возбужденно
Ксюша на радостях схватила крысу и поцеловала ее в нос. Она опустила Лолиту на землю, отдала ей приготовленный элениум, дрожащими пальцами отщипнула еще кусочек таблетки и опять показала его крысе. Лолита покосилась на таблетку, развернулась и побежала на пирс опять.
Нет, это просто невероятно! Лолита в самом деле нашла деньги! Пока крыса вновь бегала на баржу, Ксюша с трудом сдерживалась, чтобы не броситься с этой вестью назад, к Матросову. Ай да Лолита! Ай да Оккервиль! Теперь все будет хорошо! Все будет очень, очень хорошо!
Ксюша едва дождалась, пока из ходовой рубки вновь выбежала крыса с чем-то зеленоватым в зубах, пробежала по трапу, спрыгнула на пирс и подбежала к Ксюшиным ногам.
Но на этот раз в пасти Лолита держала вовсе не пачку американских денег. Разжав зубы, она выронила к Ксюшиным ногам небольшой плотный брикет серо-зеленого, в самом деле продолговатый и плоский, на боку которого стояло черное типографское клеймо. Брикет был крест-накрест перемотан бечевкой.
Подавив желание сразу же броситься наутек, Ксюша осторожно подняла брикет и поднесла его к глазам.
Ох, нехорошо, тревожно было на химическом заводе в то самое четвертое, последнее воскресенье июня.
Людей на площади перед главным корпусом собралось уже больше тысячи. Черным черно вокруг, не протолкнуться. Волнуется, негодует толпа — недобрая, опасная толпа. Тысячи глаз неприязненно ощупывают глазами одинокую фигуру Родиона, забравшегося на крыльцо перед входом в офис.
— А ты кто вообще такой, парень? Тебе что нужно?
— Зачем отпустили милицейскую машину? Зачем дали ей уйти? Мы бы сейчас спросили с них по всей строгости, с ментов-то!
— Да! Спросили бы!
Усмехается в ответ Родион:
— Не бойтесь! Все нормально. Власти сейчас сами к нам нагрянут. И не шестерки какие-нибудь, а самые главные генералы!
Где-то у забора мелькнуло из-за людских спин лицо военного в штатском.
— А ты что, самый умный? — слышится злой голос из толпы.
— Ты что, знаешь, где наши бабки?
Не отвечает Родион, только усмехается презрительно.
Волнуется толпа, ропщет… Недобрая, опасная толпа… Может, все по отдельности и неплохие люди, но в такой толпе — звериные законы, тут человек человеку волк. Здесь никто никого не любит и никто никому не верит. Каждому нужно вернуть свое, а на то, что будет с другими — ему наплевать. А у тех, кто громче всех кричит, — вообще ничего святого.
С химией-то, кажись, и вправду манипулировали аферисты — а значит, кто ввязался, тот сам виноват, никто никого за руку не тянул. Теперь с властей взятки гладки, заварили менты кашу и смылись. Начнешь буянить —
Десять миллионов какие-то гады скрысятили! Ничего себе! И денег жалко. Свои ведь деньги, кровные. Если покричать, да поупрямиться — может, что и отломится, может что-то удастся вернуть. Прав этот парень на крыльце: через две недели в город приедут высокие гости со всей Европы, властям сейчас ой как не нужен скандал. Стоять на своем: спугнули менты немца, и все! Был бы немец — принимал бы сейчас аммонит. А если что — все шишки на этого парня с крыльца посыплются, все дубинки ему достанутся — сам подставляется, сам лезет на рожон…
Бэха, Семен Семеныч и Матросов стоят в толпе, зажатые со всех сторон людьми.
— Этот парень чего-то не договаривает… — говорит Бэха. — Он, похоже, что-то знает…
— Как пить дать! — поддерживает Семен Семеныч. — Приберегает пацан главные козыри к приезду реального начальства.
И тот и другой избегают смотреть в лицо Матросову.
— А что? Пока еще ничего не ясно! Мало ли как еще все повернется…
Матросов напряженно думает о чем-то.
— Ты что?
— Мне все кажется, что я где-то видел это лицо… Не помню где… По телевизору? Или в газете… Точно где-то видел…
— Ты стой здесь, а мы пойдем поближе. — Матросов остается, а Бэха с Семен Семенычем начинают пробиваться в самую гущу, ближе к крыльцу.
Волнуется толпа, шевелится, распаляет сама себя. У каждого в голове мыслишки нехорошие. Мелкие мыслишки, трусливые, жадные…
— Что ты предлагаешь? Говори! — кричат люди Родиону.
— Да! Что ты предлагаешь? Что у тебя на уме?
Эх, Родион, Родион! И зачем ты взобрался на это крыльцо? На что ты надеешься? За какую справедливость хочешь бороться?
Какая может быть борьба с этими людьми? Посмотри внимательно в эти лица. Поджатые губы, взгляды исподлобья, нахмуренные лбы. Эти люди думают только о своей рубашке, которая ближе к телу. До справедливости им нет абсолютно никакого дела.
Но Родион видит не это. Родион видит десятки глаз, — мужских и женских, молодых и немолодых, карих, серых, голубых, унылых и решительных, отчаявшихся и полных надежды — глаза людей, ставших жертвой циничного обмана. Для него сегодняшнее дело заключается в людях, попавших на завод по ошибке. Как та светлая девочка и ее друг. Как другие. И Родион знает, что этим людям можно помочь.
Он смотрит в лица людей на площади, а видит лицо собственной мамы…
Его милая, добрая, тихая мама… От одной мысли о которой, такой маленькой и беззащитной, такой гордой и независимой, — у Родиона сжимается горло. Мама всю свою жизнь проработала на одном и том же месте — в городской библиотеке. В тихой заводи, с тихими радостями и печалями. С книжными полками, расставленными елочкой, с картотечными шкафами, с формулярами и письмами должникам… Со встречами с никому неизвестными поэтами, смешно краснеющими от смущения… С книжками, которые мама носила на дом к заболевшим старушкам. С записью в очередь за новинками.