Главный врач
Шрифт:
– Чем же я могу помочь вам, Анисья Антиповна? - спросила ее Наталья.
– Только ты и можешь помочь, моя касатка.
– Что для этого я должна сделать?
– Напиши, касатка, письмо: мол, нет у тебя полной уверенности, что Коленька был, значит, пьян.
– Ага, - подхватила Наталья, - тогда получится, что я его оскорбила, вызвала на угрозы и ему ничего не оставалось, как привести их в исполнение. Но это же неправда!
– Правда, касатка, все то, что не вредит человеку. Я знаю, ты, касатка, ученая, и мне
– Хитрите, Анисья Антиповна. Это ваше дело. Но писать я ничего не буду.
– Не хочешь? Вот и мне не хотелось писать, - сменила тон гостья. - Не хотелось, да, видно, придется. Сказывают, что Терехов Антон не по своей воле того...
– Что? - похолодела Наталья.
– Может, люди и брешут. А только есть слушок, будто ты, касатка, его недоглядела. Ушла домой, а он, бедняга, и помер.
– И что дальше?
– А то, бают, что это судом пахнет. - Про Оксанку сказать все-таки язык не повернулся.
– Ну и порода! - вмешалась Марья Саввишна. - Говорить с ними по совести, все равно что воду в ступе толочь. Вот что, моя хорошая, иди-ка ты с богом из моей хаты и не трави ты душу людям, не мути тут воду.
Говорилось это как будто спокойно. Так же спокойно Марья Саввишна выпроводила гостью в сени и дальше, на улицу. Однако Наталья видела, что она не на шутку испугалась. Не за себя, а за нее, за дочь. Испугалась еще тогда, когда Николай Пашук зверски ее избил. Болит у нее сердце за Наталью. Вот и сейчас с болью заговорила:
– Чует мое сердце, дочка, что Пашуки на этом не остановятся. Хлебнем мы от них горя. Может, отступилась бы?
– Как отступилась? - не поняла Наталья.
– Ну, написала бы, что требует Анисья. Ты же слышала: возвращается младший Пашук.
– Ну и что?
– Не дай бог с тобою случится, что уже раз случилось. Я не переживу. А Оксанку тогда на кого? Скитаться по людям?
– Ой, мама. Ты своими разговорами кому хочешь душу разбередишь. Ну пойми же ты, наконец: если перед такими, как Пашуки, ходить на цыпочках, то они совсем обнаглеют и не будет с ними никакого сладу. Ничего. Ты же сама иногда говоришь: бог не выдаст, свинья не съест. К тому есть еще и милиция.
– Да, есть. Калан какой-то, сказывают.
– Не какой-то, а тот самый, что лежал у нас в больнице. Хороший человек.
– Женатый или нет? - вроде ненароком спросила Марья Саввишна.
– Нет, - ответила коротко Наталья и тут же поймала себя на том, что кровь бросилась ей в лицо. Не укрылось это и от Марьи Саввишны, которая к тому же искала повод сменить тему разговора.
– Хороший, говоришь, человек? Звать-то его как?
– Алесь.
– Имя и правда хорошее. А сам-то он?
– В каком смысле? Внешностью, что ли?
– Да нет. Как человек.
– Я же тебе рассказывала. Собой рисковал, чтоб один пьяный
– Ну хороший он человек и хороший. Так что ж ты печалишься?
Наталья подняла голову. Она смотрела на мать, как смотрит иной раз на Оксанку, когда та что-нибудь сморозит.
– Ничего ты, мама, не понимаешь.
– Куда уж мне. А ты взяла бы да и растолковала.
– Шутишь, мама. А мне не до шуток.
– Доченька, девочка моя дорогая. Да кто же, как не мать, поймет, что тревожит душу ее дитяти. Ты хоть говорила с ним?
– Приходил он ко мне, когда лежала в больнице. С цветами.
– С цветами? - переспросила Марья Саввишна. - Так в чем же тогда дело? Ой, блажишь ты, девка. Скорее всего и он тебя любит. Иначе зачем бы цветы?
– Любит... На днях иду в сельсовет. Давно хотела узнать, как у него нога. А там наша медсестра. Слышу за дверью: что-то смешное ей рассказывает. А сестричка - Марина это была - так и заходится.
– Ну и что? Ты видела, чтобы они целовались? Вспоминали, поди, как они Ядьку-чулочницу в оборот брали.
– Если бы...
Марье Саввишне недавно перевалило за полвека. Жизненного опыта ей не занимать. Было и у нее немало переживаний в молодые годы. Бывало, постоит ее Никола с какой девахой, перекинется парой игривых слов, а ей, Марье, возьмут да и вложат в ухо. Так что она? Замкнется и неделями не смотрит в его сторону. Никола и так, и этак. Что он такое сделал, какая муха ее укусила? Немало помается, пока она не отойдет. Вот и у Натальи, похоже, характер ее, материнский. Что же делать-то? Может, пойти к этому самому уполномоченному? Не набиваться, конечно, в тещи, а деликатненько так выведать, что у него на уме.
Предлог Марья Саввишна нашла. Еще прежний участковый как-то встретил ее и говорит: "Подходит праздник, а у вас, Марья Саввишна, заборчик пооблез. Так что вы уж, пожалуйста, сделайте милость, приведите его в порядок". Забор она покрасила. Значит нужно теперь доложить, что порядок она знает и указание власти выполнила. Можете, мол, прийти и проверить.
Выбрала день и, когда Наталья была на работе, пошла в сельсовет. Постучалась, чуть приоткрыла дверь:
– Можно к вам, товарищ участковый?
– Пожалуйста, прошу вас, Марья Саввишна, - поднялся навстречу старший лейтенант.
Взглянула на него, и сердце обмерло. Да какая ж девка не засмотрится на такого статного, стройного да пригожего? Форма на нем чистенькая, выглаженная. Глаза весенние какие-то. Вышел из-за стола, предложил сесть. Величает по имени-отчеству.
– С чем пожаловали, уважаемая Марья Саввишна?
– Прежде тут был у нас тоже старший лейтенант. Так он пожурил, что забор у меня непокрашенный. Я все сделала. Пришла сказать ему. А оказывается, на его месте новенький. Значит, вот вам докладываю, товарищ участковый.