Главный врач
Шрифт:
– Зовите меня Александр Петрович.
– А-а, так вы и есть тот самый Александр Петрович? - слукавила Марья Саввишна. - Наташа мне о вас столько рассказывала!
– Рассказывала? - живо спросил Алесь.
– О вас. Калан же ваша фамилия?
– Так точно, Калан, - радостно подтвердил Алесь. - Вы ведь знаете, она меня на ноги поставила. Сколько раз хотел к вам зайти, посоветоваться с Натальей Николаевной. Не знаю, как себя вести. Одни говорят, что после перелома на первых порах нужно остерегаться, не давать слишком большой нагрузки на ногу. Другие, наоборот, советуют побольше ходить, укреплять кость.
Марья Саввишна усмехнулась про себя: так уж и не дала тебе Наталья инструкций, что да как делать. Но вслух сказала:
–
– Все никак не решался. Честно признаюсь: боюсь Натальи Николаевны больше, чем своего прямого начальства.
– А вы не бойтесь, Александр Петрович. Это я говорю вам, как мать. По секрету скажу, что и она что-то жалуется на вас. Уж не знаю, что там. Но и не узнаю свою дочь. Только, чур, уговор. Я ничего вам не говорила, вы ничего не слышали. Да и вообще мы с вами еще нигде не встречались. Узнает что про наш разговор или что я уже была у вас - разгону мне не миновать. Бедовая она у меня. И в кого только пошла!
– Буду нем как рыба, - пообещал Алесь. - Только под каким же предлогом мне вас навестить? Без предлога Наталья Николаевна может догадаться, что разговор у нас с вами был.
– А у вас там должно быть записано про забор. Вот вы, значит, идете и проверяете, какой у нас порядок. Засиделась я у вас, Александр Петрович, а там, поди, и дочка пришла домой. Так что не забывайте нас. Обязательно приходите.
– Вы не знаете, как я вам рад, Марья Саввишна. Так рад, как родной матери, - придерживая женщину за локоть, говорил ей Алесь. Он намеревался проводить ее до самого выхода из сельсовета, но под конец Марья Саввишна воспротивилась.
– Не надо, чтобы нас видели вместе. Передадут моей дочери, скажут, что, мол, так и так, видели меня у вас - рухнет вся наша затея, - уходила Марья Саввишна домой успокоенная. И такая в ее душу радость вселилась, что хотелось встретить кого-нибудь из хороших знакомых и рассказать ему о новом участковом. Он теперь придет к ним домой, обязательно придет. Она, слава богу, научилась разбираться в людях. Если все пойдет хорошо, придет время породниться с ним. Человек он, по всему видно, уважительный. Она, Марья Саввишна, ни в чем перечить ему не будет. Разве что Наталья может другой раз из-за своей дурацкой ревности наговорить ему что-нибудь. Ну да они оба, Марья Саввишна и Алесь (так иногда называет его Наталья), образумят ее. С матерью дочка считается. Еще не было случая, чтобы Наталка чем-нибудь обидела ее. Пойдут у них дети. Уж как она рада будет своим внукам. Правда, забот у Марьи Саввишны хватает и сейчас. Оксанка - девчонка не из очень поседливых. Да и, правду сказать, где они сейчас поседливые дети. Малыши, они всегда малыши, как те козлята. И влезут куда не следует, и заберутся куда повыше. Только ходи за ними и посматривай в оба. Ну а что за жизнь была бы без этих забот, без детских голосов? Пустота, одна пустота. Хватит ее, этой пустоты, потом. А пока человек жив, у него должны быть заботы. Взять хотя бы птиц. Ума у них, положим, никакого. А и они, поди, хлопочут, когда приходит время. Галдеж устраивают такой, что голова начинает болеть. А все из-за чего? Из-за своих птенцов. И накормить их нужно вовремя, и доглядеть, чтоб какой-нибудь хищник не подхватил. Да и потом, когда летать начнут, не один день и не одна неделя проходит, пока у них не появится самостоятельность. Это у птиц. А что говорить о человеке? Его нужно научить не только есть, но и добывать пищу. И добывать не просто так, а честным трудом. Научить вести себя, чтобы его любили и уважали не только родители, но и люди. Чтобы он жил по совести. Не так, как Пашуки, по-волчьи, а как добрые люди, как Заневский, например. Уважают его за доброту. Он не только поможет, но и выручит из беды. Как выручил, спас Наталью от неминуемой гибели.
23
Полевановская сельская больница стояла, можно сказать, прямо в Пуще. Иван Валерьянович, видно, и не собирался бы приехать сюда, если бы не приглашение егеря Дербени. Дорога
В таких больницах, как Полевановская, серьезных операций не делают. Так, по мелочам: обработка ран, вскрытие гнойников, перевязки. Но хирург есть, как без хирурга. В разговоре с ним Иван Валерьянович сказал:
– Вас, наверное, замучили разными проверками. Так вот: я не формалист. Документация меня не интересует. Важно что? Живое дело! У вас, к примеру, должен состоять на диспансерном учете Павел Васильевич Дербеня. Знаете такого?
– Конечно, - ответил хирург. - Вот, пожалуйста, его контрольная карта.
– Карта картой. А каково его состояние после операции? Вы проверяли?
– Собираемся пригласить.
– Собираетесь. А я семь верст должен киселя хлебать и вместо вас осматривать больного.
– Так ведь прошло всего два месяца. Контрольный осмотр полагается через квартал.
– Въелся в нас, понимаешь, этот формализм. А чтоб по-человечески, не через квартал, а когда надо? Руки не доходят. - Понимая, что упрекает хирурга напрасно, Корзун уже более примирительно сказал: - Ладно. Сам съезжу. Интересоваться судьбой больного должен в первую очередь тот, кто оперировал.
– Рановато вы приехали, Иван Валерьянович, - улыбнулся хирург. Неподходящее сейчас время для охоты.
– А при чем тут охота? - насторожился Корзун.
– Дербеня-то у нас егерь.
– Ну и что?
– Могли бы удовольствие получить.
– Я приехал делом заниматься, - вздернул плечо Иван Валерьянович. - И ваши намеки совсем не к месту. Скажите лучше, где искать Дербеню.
– Скорее всего - в лесничестве.
Полистав все же больничную документацию, Корзун поехал в местное лесничество. Дербеня был там. С жаром стал звать Ивана Валерьяновича к себе:
– Думал, вы уж и забыли, что есть такой Дербеня, - радовался он. - Я рассказывал жене, как вы меня от килы спасали. То-то будет рада повидать вас.
Жил Дербеня на околице Полеванова. Едва подъехали, он выскочил, торопливо открыл ворота и жестом показал, куда ставить машину.
Корзун огляделся и не без зависти подумал: "Крепко живет мужик!" Дом из смолистых сосновых брусьев. Шиферную крышу венчает конек из оцинкованного железа. Оконные наличники и крыльцо в резных украшениях. Рядом с крыльцом конура - из нее доносилось злобное урчание. Тут ничуть не страшась грозного соседства, рылись в земле куры. Иные грелись, закатив от наслаждения глаза, в уютно насиженных ямках и не очень-то спешили на зов большого и пестрого петуха, когда тот принимался скликать свой пернатый гарем. У сарайчика, рядом с корытом, лежала упитанная хавронья. Ко двору примыкал отгороженный низким заборчиком садик-пасека: там в три ряда стояли ульи.
Вошли в дом. Не знай Иван Валерьянович, к кому приехал, он все равно определил бы, что хозяин имеет прямое отношение к охоте. На стенах висели развесистые оленьи рога, на полу перед диваном распростерлась кабанья шкура. Привлекла внимание картина: нетронутый уголок лесной пущи. Корзун не очень разбирался в живописи, но и он отметил, что картину писал не дилетант, а профессиональный художник. Видно, было за что отблагодарить егеря.
– Ну как вам у нас? - спросил Дербеня.
– Знаете, как в музее. Особенно эти рога.
– Какие вам больше нравятся?
– Сразу не скажешь.
– Берите, Иван Валерьянович, на выбор.
– Что вы! Это же редкость. Да у меня и денег таких при себе нет.
– Какие деньги? Вы что, обидеть меня хотите?
– Спасибо, коли так.
Вошла жена Дербени, моложавая, полная и довольно привлекательная женщина. Да еще, видно, принарядилась ради гостя. "С такой, - подумал Корзун, - больше тревог, чем покоя".
– Моя жена Настасья... Анастасия Петровна, - поправился Дербеня и добавил: - А это, Настенька, мой исцелитель Иван Валерьянович Корзун. Я тебе о нем говорил.